— Никогда не замечала за тобой тягу к поэзии, — удивлённо проговорила Софья. — Кто это написал? Ты сам?

— Представляешь? — рассмеялся Шуйский. — И нет, это всего лишь несколько строчек, которые вдруг всплыли в моей голове. Когда часами неподвижно сидишь в кресле и изучаешь обои на стене — поневоле станешь вирши плести.

— А ещё что-нибудь прочитаешь? — Темникова подпёрла кулачком подбородок и с интересом поглядела на улыбающегося княжича.

— Пожалуй, кое-что смогу, — он усмехнулся, на мгновение замер, словно выключил режим этакого разбитного и весёлого парня. Его голос стал жёстким, сухим.

Я не люблю фатального исхода.

От жизни никогда не устаю.

Я не люблю любое время года,

В которое болею или пью.

Я не люблю открытого цинизма,

В восторженность не верю, и еще,

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо…[2]

Он декламировал тихо, но мы его слышали, не напрягаясь, даже несмотря на завывание саксофона и мелодичный перебор пианинных клавиш. Глаза у Софьи предательски заблестели. Мария замерла, сжимая в руке бокал с коктейлем, и только князь Роман с кривой улыбкой смотрел куда-то в сторону. Мне даже показалось, что на его лице читался вопрос: «почему ты не сдох?»

Когда Шуйский замолчал, обе девушки, не сговариваясь, захлопали в ладоши, но без восторженных и экзальтированных визгов, а как-то задумчиво, по-новому глядя на внезапно появившегося из небытия человека, которого уже все похоронили. А я был абсолютно уверен, что сейчас рядом с нами сидит майор Субботин. Таких стихов в моём мире я никогда не слышал и не читал.

— Дорогой, мне нужно отлучиться, — Мария улыбнулась, на мгновение положила свою ладонь на плечо мужа, и встала. — Соня, не составишь компанию?

— Охотно.

— Мальчики, только не передеритесь в наше отсутствие, — с лёгкой долей тревоги сказала княгиня, в большей мере глядя на Шуйского.

— Всё будет в порядке, Мария Егоровна, — кивнул Григорий. — Нам делить нечего.

Барышни удалились. Лыков одним махом допил коктейль, поморщился.

— Гадость, — сказал он, отодвигая от себя бокал. — Баловство для детишек.

Хотел ли Лыков задеть меня, не знаю. Скорее всего, князь был раздражён тем, что встретился сегодня с человеком, которого никак не ожидал увидеть в клубе. — Что? Почему ты так на меня смотришь?

— Как? — удивился Шуйский и снова сделал глоток пива. Поставил кружку на стол. — Сам себя накручиваешь, чего-то там навыдумывал. Я же сказал, что не имею к вам обоим, как к семейной паре, никаких претензий. Не считай меня настолько мелочным. Но вот то, как ты быстро засуетился, когда наши семьи разорвали помолвку, вызывает только презрение. Даже не дал девушке прийти в себя, сразу стал давить, подключил всё свое семейство. Куда так торопился-то, Рома?

— Я всегда любил Машу, — скрипнул зубами князь. — Мы же с университета за ней ухаживали, если тебе болезнь память не отшибла. Да, я немного перегнул палку, когда чуть ли не сразу прислал сватов в дом Барятинских, когда услышал о разрыве ваших отношений. К чести Егора Васильевича, он сразу, с порога завернул их обратно. Не время, сказал, и точка. Но через полгода, взвесив все выгоды, которые сулили его семье, а Маше — тем более, он согласился на нашу помолвку. — Лыков подался вперёд, навалившись грудью на столик. — Мне жаль, что так получилось с тобой, но я искренне не понимаю, почему Александр Александрович не провёл процесс рекуперации, когда понял, что твоя болезнь безнадёжна?

— То есть он должен был усыпить своего сына одним уколом? — вздёрнул брови Шуйский.

— Если других вариантов нет — почему нельзя использовать эвтаназию?

— Ну и сука ты, Рома, — покачал головой Георгий и снова отхлебнул из кружки. — Желаю тебе однажды оказаться в моей шкуре. Вот тогда и поймёшь, как трудно родным принять важное решение: то ли отправить тебя на рекуперацию, то ли продолжить бороться за жизнь «овоща».

— Следи за словами, Гриша, — огрызнулся князь. — Или следующая наша встреча состоится на дуэли!

— Конечно-конечно, — выставил перед собой ладони Шуйский. — А вопрос можно?

— Надеюсь, он не связан с Марией?

— Нет… Скажи мне, пожалуйста, как так получилось, что перед поездкой в Париж твоя кандидатуру вдруг резко меняют на мою? Что случилось-то? Меня выдёргивают из Царицыно, где я предавался неге и удовольствиям, вызывают в МИД и закидывают в состав делегации, ничего толком не объяснив. Пришлось кучу документов изучать в самолёте, да ещё и магический артефакт памяти применить. У меня потом голова жутко болела. Про результат этой поездки тебе известно. Так почему ты не поехал?

— Я не могу тебе об этом сказать, — проворчал Лыков.

— Рома, ты же понимаешь, что твоя жалкая попытка уйти от ответа только усиливает подозрение, — усмехнулся Шуйский. Сейчас в его голосе я слышал нотки Субботина. Вероятно, майор и вёл беседу.

— Ты обвиняешь меня в покушении на твою жизнь? — вытаращился на него молодой князь. — Григорий, это переходит все границы…

— Боже упаси! Михаил, ты слышал, что я обвинил князя Лыкова в каком-то преступлении?

— Нет, — твёрдо ответил я. — Роман Кириллович, княжич Шуйский всего лишь хотел услышать от вас причину отказа от поездки в Париж. Согласитесь, что столь удивительное совпадение двух событий наталкивает на размышления.

— Ну вот, видишь, — развёл руками Григорий. — Мой друг учится на юридическом факультете, и ему очень хорошо знакома словесная казуистика. Рома, мне очень бы хотелось узнать, с какого хрена ты остался дома, а я поехал навстречу своей судьбе. Я не верю во вселенский заговор против меня, но вполне допускаю, что сына канцлера Российской Империи решили угробить поганые лягушатники. Поэтому так срочно всплыла моя кандидатура для поездки. Меня подставили?

— Боже, Гриша, что за тон, — поморщился Лыков. — Ты же сотрудник МИДа, твоя речь должна быть безупречной, а ты как гопник в подворотне выражаешься.

— Рома, я последний год едва языком ворочал, поэтому не надо меня укорять в отсутствии утончённости, — Григорий снова припал к кружке, сделал глоток. — Ум-ммм! Как же я мечтал вот так посидеть с друзьями, доверительно пообщаться! Так раскроешь мне тайну своего отказа?

— Это не я, — неохотно ответил Лыков. — За неделю до отъезда делегации меня вызвал Хвощинский и «обрадовал», что я никуда не еду. Дескать, поступило распоряжение от самого Шувалова провести ротацию части сотрудников. Кроме меня в России остались ещё трое человек из департамента. А моё место занял ты.

— Кандидатуру выдвигал Анатолий Сергеевич или граф Шувалов?

— Не могу тебе сказать точно, потому что не знаю. Хвощинский при разговоре со мной не называл твою фамилию. Просто сказал, что я остаюсь дома. О том, что вместо меня едешь ты, ты сам и сказал. Как думаешь, прибавилось ли любви к тебе после такого манёвра?

— Да мы и тогда не испытывали друг к другу особого пиетета, — усмехнулся Григорий.

— А вот и мы! — Мария с улыбкой уселась на диванчик и прижалась к плечу мужа. — Надеюсь, не ругались, кулаками не махали? Глядишь букой…

— Всё нормально, Маша, — Григорий состроил самое невинное выражение на лице. — Мы с Ромой повспоминали дни, когда в МИДе работали…

— Михаил, а вы не хотите девушку пригласить на танец? — в глазах Софьи блеснули голубые искорки.

Как раз со сцены донесли звуки медленной мелодии, разбавляемой грустью саксофона. Я понял, что не просто так Темникова хочет увести меня от столика. Скорее всего, Мария попросила её под любым предлогом оставить их с Шуйским наедине. Григорий держится хорошо, используя жизненный опыт Субботина. Думаю, ему моя помощь сейчас не нужна. Я взял за руку Софью и довёл её до танцпола. Девушка положила руки на мои плечи, и поощрительно улыбнулась, когда я обхватил её за талию.