Но звук есть — пусть и далекий, — и от него по коже ползут мурашки. Разум говорит, что мне стоит оставаться на месте, что именно такими вещами должны заниматься охранники. Но я ни за что не собираюсь проснуться и узнать о еще одной резне. Больше никто не потеряет жизнь из-за меня.

Борясь с каждым испуганным инстинктом, который делает меня человеком, я отбрасываю одеяло и ставлю босые ноги на пол. Я заворачиваю одеяло вокруг Даклинг так, чтобы она была скрыта от глаз, и медленно направляюсь к двери.

Я приоткрываю ее, заглядывая в тускло освещенный коридор вдоль деревянной балюстрады, оплетенной барочными резными узорами. Я напряженно прислушиваюсь к звуку, который, кажется, доносится с другого конца коридора, и недоумеваю, почему охрана его не проверяет. Если я его слышу, значит, и они должны были услышать.

Медленно я выскальзываю из комнаты и иду на равномерный хриплый звук, пока он не превращается в свистящий удар, рассекающий воздух. Чем ближе я подхожу, тем отчетливее слышатся хлесткие удары, но теперь я различаю и низкое мужское рычание.

Половицы скрипят под моими ногами при следующем шаге, и я замираю на месте. Хлесткие звуки тоже прекращаются, и на несколько секунд воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим гудением настенных ламп, стилизованных под канделябры и закрепленных на деревянных стойках. Я сжимаю подол ночной сорочки потными ладонями, проклиная себя за то, что надела это длинное белое полотно, которое превращает меня в идеальную мишень. Почему я выбрала ее, а не свою пушистую розовую пижаму с Сейлор Мун? Нет смысла обманывать саму себя — чтобы выглядеть сексуально, если Прист заглянет в мою комнату, и чтобы он пожалел о том, что оттолкнул меня в ночь нашего поцелуя. Именно поэтому я распустила кудри и нанесла ночной крем, придающий щекам тот персиковый отблеск, который извращенцы, подписанные на мой аккаунт, не раз называли «чертовски горячим».

Удары возобновляются, а вместе с ними — мужские стоны. Мои глаза расширяются: я начинаю понимать, что происходит, и почему охранники практически сбежали с поста.

Я иду на звук, осторожно ступая по предательским половицам, пока не дохожу до угла. Огибаю его, и мой взгляд падает на единственную дверь в конце короткого коридора. Коридоры здесь выстроены квадратом вокруг патио, которое служит главным вестибюлем внизу; все это окружает огромную барочную люстру, свисающую с потолка здания и не работающую с тех пор, как отель закрыли для гостей. Но эта комната спрятана в стороне. Я продолжаю идти к ней и осторожно поворачиваю ручку; сердце бьется так сильно, что я боюсь инфаркта. И все же я не могу остановиться, какими бы ни были последствия. С каждым дюймом, на который поддается дверь, тошнотворный свист плети становится все громче. Все мои инстинкты велят мне развернуться и уйти, но я просто не могу. Не стану.

Когда щель становится достаточно широкой, я заглядываю внутрь.

И перестаю дышать.

Свет уличных фонарей падает на фигуру мужчины, стоящего на коленях посреди комнаты перед кроватью размера кинг-сайз. Над ней на стене висит большой крест.

Его торс обнажен, и тусклый свет рисует линии и впадины его выточенных мышц золотом и густыми тенями. Он опускает плеть на собственную спину так, будто ненавидит себя — кожа уже разорвана, и ремень впивается в кровоточащую плоть. Кровь стынет в моих жилах, парализуя меня на долгие секунды.

Он успевает ударить еще раз, потом второй, третий — прежде чем я прихожу в себя и резко втягиваю воздух, прижимая ладонь ко рту. Он слышит это, и его глаза мгновенно поворачиваются в мою сторону.

В любой другой ситуации меня бы арестовали за то, что я это увидела.

Но не сегодня.

На этот раз мой взгляд скользит ниже по его телу.

Его тело испещрено шрамами, пересекающими самые суровые мышцы, какие я когда-либо видела. Я знаю мужчин, которые годами истязают себя тренировками и диетами, чтобы выглядеть так, но тело Приста — результат целой жизни дисциплины, войны, которую он ведет не только против мира, но и против самого себя.

Каждая линия его тела — история.

Каждая струйка крови — грех.

Его тело не просто выточено — оно выковано, и каждое волокно мышц — доказательство выносливости.

Есть и чернила. Черные строки писания тянутся по его ребрам, завиваются по предплечьям и обвивают запястья, словно кандалы. Все его тело — холст священного текста, так же как его руки — орудие святого наказания.

Но самый тревожный рисунок — крест, вытатуированный на груди прямо над сердцем.

Искаженная форма преданности.

Я должна двигаться. Должна что-то сделать.

Но я просто стою и смотрю.

Картина жестокая, и в то же время красивая.

Пугающая той особой, страшной красотой, которой может обладать только такой человек, как он: человек, живущий насилием, но почему-то защищающий меня от него любой ценой.

Все мое тело напрягается, ожидая, что он зарычит: «Уходи».

Но он этого не делает.

— Хейли.

Мое имя звучит на его губах как мучительная мольба — и, Господи, это действует на меня.

Меня заводит вид окровавленного мужчины на коленях.

Он продолжает смотреть на меня, будто напоминая себе, ради чего наказывает свое тело.

Затем снова поднимает плеть.

— Нет! — вскрикиваю я и бросаюсь к нему, падая на колени прямо перед ним.

Я хватаю его лицо руками и заставляю смотреть на меня.

И тогда его глаза находят мои. Темные. Измученные. Сокрушительные. Его кожа под моими пальцами горячая, лихорадочная. Он не отстраняется, но и не сдается.

— Ты не можешь так с собой поступать, — мой голос срывается от слез.

Он одаряет меня усталой улыбкой человека, смирившегося со своей судьбой.

— Могу. И должен.

— Ради чего?! — в отчаянии вскрикиваю я, пытаясь встряхнуть его. Его улыбка становится теплее, такой человечной, что это пробивает брешь в самом центре моего существа. Окно в его глубины только что распахнулось, и я хочу, чтобы меня туда затянуло, даже с риском никогда не вернуться.

— Ты сама знаешь, — выдыхает он.

— Что? Тот поцелуй? Это безумие!

— Дело не только в поцелуе, — размышляет он, и боль в его голосе кромсает мое сердце. — Дело в сегодняшнем дне. Пули. Если бы в тебя попали... — он зажмуривается, словно пытаясь прогнать эту мысль. — Я не предвидел этого. — А затем тише: — А должен был.

— Это абсурд. Ты не можешь требовать от себя невозможного.

— То, что могло случиться... — бормочет он.

Я сжимаю его лицо в ладонях; его мощная челюсть отчетливо ощущается под моими руками, щетина царапает кожу. — Ты человек, Прист.

— Рядом с тобой я не должен им быть. Я должен быть твоим защитником, неподкупным, как святой. И все же только рядом с тобой я всегда вспоминаю... — что-то меняется в воздухе между нами, —...что я мужчина.

Дрожащий всхлип срывается с моих губ. Мне стоит отпустить его. Стоит отодвинуться, но я этого не делаю.

— Ты зависела от меня, — говорит он, медленно обхватывая мое лицо своей огромной ладонью. Мое дыхание перехватывает, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе — нежно, будто касается святого грааля. — Но я отвлекся, и это могло стоить тебе жизни.

— Отвлекся? — выдыхаю я. — На что?

— На вещи, которых я не имею права желать, — шепчет он, и по моей коже пробегают мурашки.

— Кто решает, чего тебе позволено желать? — шепчу я, едва сохраняя остатки рассудка. В глазах скапливается влага. Я моргаю, сбрасывая слезы, и пытаюсь разобрать слова на его коже. Я осознаю, что прижала ладонь к его груди, только когда его большая теплая рука полностью накрывает мою, убирая ее от своего тела.

— Железный Клирик тратит больше десяти лет адских ежедневных тренировок на то, чтобы все плотские инстинкты были мертвы и похоронены. — Его взгляд снова опускается к моим губам, и сердце сбивается с ритма. — И все же я здесь, сражаюсь с легионом демонов похоти.

И-и-и... это официально — я превратилась в монстра. Все, через что я прошла, в конце концов изменило меня, подкрутило настройки моей личности, и теперь меня заводит этот измученный взгляд, эта борьба в его голосе. Эти шрамы и чернила, покрывающие его греховно прекрасное тело, которое пробудило бы вожделение даже в самой холодной монахине.