— Значит, они подумают, что я чуть не пришил этого ублюдка исключительно ради блага Ордена, — заключаю я.

— Именно. Все ради миссии. Я могу попросить аудиенцию завтра первым же делом и изложить им эту версию. Меня примут незамедлительно. — Конечно, примут. Он же Зейн Торнгрен. — Я скажу, что я единственный, кто понимает твои истинные планы, потому что я единственный человек, которому ты доверяешь, и... — его губы кривятся в ухмылке, —...потому что я твой лучший друг. Или, скорее, единственный.

Я смотрю прямо перед собой, планируя следующие шаги.

— Ты не собираешься это оспаривать? — спрашивает он, склонив голову набок.

— Какой смысл? Ты все равно будешь держаться за это до последнего.

— Что есть чистая правда, брат, — он хлопает меня по спине. — В смысле, Старший брат.

Эти слова призваны вернуть нас к очевидному факту, о котором все молчат: я — Железный Клирик высшего ранга. Я обязан соблюдать целибат и выбивать из себя похоть плетью, когда она задирает свою уродливую голову. Резать кожу на своем члене, если он хоть раз затвердеет из-за женщины.

Я расправляю плечи, чувствуя, как они затекли под тяжестью моих обетов. Целибат. Дисциплина. Преданность делу. Я выжег эти обеты на своей плоти, словно священное писание, а теперь Хейли Сент-Патрик угрожает пошатнуть сам их фундамент.

Зейн пристально наблюдает за мной, читая тишину так, как он делал это всегда. Затем он откидывается в кресле с видом умудренного опытом человека.

— Ты планируешь полностью оборвать с ней связь, когда все закончится, и переждать собственные чувства. Но я был на твоем месте, брат, и мне жаль разрушать твои иллюзии, но это не сработает. Жар не утихнет. Станет только хуже. Это отравит твою кровь до такой степени, что одна лишь мысль о ней с другим мужчиной будет вызывать у тебя тошноту. И самое паршивое?

Он поднимает бокал и салютует им в мою сторону.

— Она пойдет дальше. — Затем он делает глоток.

Желвак на моей челюсти дергается.

— Хватит.

Но ублюдок, конечно же, не затыкается.

— Она исцелится, — продолжает он своим вкрадчивым и смертоносным голосом. — А ты будешь притворяться, что это тебя не уничтожает. Будешь твердить себе, что у тебя и прав-то на нее никогда не было, но... — он взбалтывает напиток, и эта короткая пауза так же мучительна, как и его слова. — Не успеешь оглянуться, как твоим любимым занятием станут фантазии о том, как бы прикончить каждого бедолагу, которому доведется ее коснуться. И сколько бы ты ни порол себя, сколько бы ни кромсал собственную плоть, в итоге ты станешь серийным убийцей. Тем, кто проводит ночи, наблюдая за женщиной через скрытые камеры, которые он расставил по всему ее дому, не спит и не ест из-за всепоглощающего голода.

Змея в моей груди извивается. Я уже это чувствую.

Я вскидываю взгляд на Зейна, резкий и смертоносный.

— К чему ты клонишь?

Он подается вперед, упираясь локтями в колени.

— К тому, что на отрицание времени нет. Нравится тебе это или нет, Прист, но тебе нужно запустить процесс и сложить полномочия Старшего брата.

Я смотрю на него как на сумасшедшего, а затем разражаюсь смехом — достаточно тихим, чтобы он не долетел до девушек.

— Клирик не может просто так уйти в отставку, Зейн, ты сам это знаешь. Нас посвящают на всю жизнь. Мы живем, чтобы служить Отцам Кузницы и их самым эксклюзивным клиентам — в данном случае Ордену. — Я бросаю взгляд на Хейли. — И даже если бы это было возможно, это лишь поставило бы ее под удар. Как моя женщина, она никогда не будет в безопасности. Кто-то всегда будет наблюдать, выжидая подходящего момента, чтобы... — Я проглатываю конец фразы. Я даже произнести это, блядь, не могу. Я качаю головой, чувствуя, как все, что стоит между нами, тяжелым грузом ложится на плечи. — Это невозможно. Гребаный тупик. — Я ослабляю воротничок, словно пытаюсь освободиться от оков.

Зейн проводит рукой по волосам, озираясь по сторонам, будто у стен могут быть уши.

— На самом деле, способ есть.

Он говорит это так тихо, что я не уверен, правильно ли расслышал.

— Триумвират Ордена, — поясняет он. — Трое высших руководителей имеют власть освобождать Клириков, если они запрашивают их для службы внутри самого Ордена.

Я готов врезать этому ублюдку по лицу.

— Думаешь, я этого не знаю? Таков закон, но на практике это никогда не применялось. К тому же, соответствующий Клирик должен совершить нечто грандиозное, а мы совершаем великие дела ежедневно. Выделиться невозможно. Я мог бы принести им головы самых могущественных мировых лидеров, и этого было бы недостаточно.

— Или, — произносит Зейн, и в его ярко-голубых глазах вспыхивает хитрость, — мы могли бы шантажировать одного из них.

Ладно, эту идею я готов рассмотреть.

Шантажировать члена Триумвирата — Клайва Фаррана, Джулиано Санпьетро или Мариуса Лавлесса. Безопаснее было бы прогуляться по зоне боевых действий голым и без оружия, и все же это мой единственный шанс на... на что?

Не то чтобы Хейли выбрала бы быть со мной, представься ей такая возможность. Хочет ли она трахнуться со мной? Конечно, она бы швырнула мне свою девственность, как фейерверк на Четвертое июля. Она бы позволила моему огромному члену истерзать ее узкую киску, но строить со мной настоящие отношения? Да она скорее сбежит с этой гребаной планеты, особенно если узнает, что я натворил.

Если она узнает ту единственную тайну, которую я никогда не смогу ей открыть.

Кроме того, даже если бы я смог сделать свои извращения приемлемыми для нее, это значило бы превратить ее в нечто столь же гнусное, как я сам. Но еще до того, как это случится, я буду токсичным до мозга костей. Я замучаю ее расспросами о парнях, которых она рисовала в своем дневнике, о членах, которые она видела, о том, не списан ли вибратор, которым она пользовалась в «Ночь безрассудных», с достоинства ее любимого порноактера.

И даже если бы она по какой-то абсурдной случайности влюбилась в меня, стать моей было бы для нее пожизненным приговором. Хейли с ее мечтательными глазами просто чахла бы рядом со сломленным ублюдком, чье тело покрыто шрамами и который держал бы ее под замком точно так же, как Бобби.

Я бы поглотил ее. Погубил.

Нет, Хейли не место в моем извращенном мире на цепи. Она должна быть там, снаружи, наслаждаясь тем, чего жаждет больше всего — свободой. И все же мысль о том, что она покинет мою орбиту, кажется хуже, чем быть запоротым до смерти.

Зейн наблюдает за мной, видя мою тишину насквозь. Он знает, что гниет у меня внутри, потому что когда-то это гнило и в нем самом. По крайней мере, ему удалось превратить это в нечто полезное и для него, и для Сиренны.

— Ты думаешь, что ей будет лучше без тебя. — Конечно, этот подонок прочитал мои мысли.

Я ничего не отвечаю.

Зейн качает головой.

— Ты так и не врубился, да? Ты уже увяз по уши. — Он подается вперед, понижая голос еще сильнее. — Она уже твоя, Прист. Знает она об этом или нет. Шеффилд это понял. Именно поэтому он попытался заявить на нее свои права. Но даже если тебе удастся спасти ее от всего этого и ты ее отпустишь, когда-нибудь она будет принадлежать кому-то другому. И ты не вынесешь, если это будет кто-то, кроме тебя.

Я потираю ладони, пытаясь сдержать бушующую во мне жажду насилия.

— Давай сделаем это, — настаивает Зейн. — Ты же знаешь, я прикрою тебя на каждом шагу. Что ты теряешь?

— Ее.

И не только ее тело. Не только мечту сломить ее так, чтобы только я мог собрать ее заново.

Я потеряю ее доверие. То самое доверие, что светилось в ее глазах, когда она садилась сегодня в твою машину; доверие, с которым она встречает меня каждый раз, когда я вхожу в гостиную в доме. И, возможно, я потеряю тот крошечный шанс, что она когда-нибудь меня полюбит, даже если из этого ничего и не могло бы выйти.

Зейн лениво постукивает пальцами по бокалу, прежде чем снова заговорить.

— Ты думаешь, что предопределил бы ее судьбу, но ты уже сделал это. В тот самый миг, когда вошел в ее жизнь.