Ее голос затихает, но я снова перевожу взгляд на нее.

— Ты знаешь, что можешь говорить мне все прямо в лицо. Всегда.

Я сжимаю ее руку.

— Ты для меня больше семья, чем родная мать. У тебя есть привилегия говорить мне правду в глаза.

— Я никогда не видела, чтобы кто-то относился к тебе с таким… не знаю… уважением? И он, кажется, балует тебя до безумия, а ты именно этого и заслуживаешь. Помнишь, когда мы были маленькими, я устраивала маме с папой настоящий ад, а они все равно клали к моим ногам весь мир, а ты…

Она улыбается, и я уверена, что в ее голове прокручиваются те же воспоминания, что и в моей.

—...ты была самым милым ребенком, о котором только можно мечтать. Всегда тихая, всегда послушная. Умела слушать и никогда особо не болтала, если честно, именно этим ты меня изначально и покорила.

Она мягко ведет плечом.

— Конечно, я была избалованной богатой девчонкой, перед которой все лебезили, но ты удерживала меня на земле и всегда была доброй.

Она нежно гладит меня по щеке, и любовь в ее глазах переполняет меня. Мне стоит огромных усилий не расплакаться.

— Все, что я получала — игрушки, одежда, сумки, экстравагантные вечеринки на дни рождения — все это было нужно лишь для того, чтобы меня приручить. Оглушить, чтобы родители могли заниматься своими делами и забыть обо мне подольше. Ты была единственной, кто на самом деле хотел быть со мной. Ты стала моим счастливым местом.

Слезы щиплют глаза.

— Ты вернула мне все это вдвойне, и даже больше.

— Нет.

Она качает головой.

— Я никогда не давала тебе достаточно. Если бы дала, ты бы никогда не ввязалась в этот «ОнлиФанс» и не пустила бы свою жизнь под откос.

— О, Белль.

Я заправляю прядь ее волос за ухо, тронутая ее наивностью.

— Ты ничего не могла сделать. Никто не смог бы спасти меня от самой себя.

— Что-то должно было послужить толчком, — мягко настаивает она. — Я думала, если дам тебе достаточно времени, ты откроешься. Но все становится только хуже. Так что случилось, Хейли? И как я могу помочь тебе это исправить?

Я ни за что не смогу рассказать ей о том, что произошло с Бобби. Ни за что и никогда. От одной мысли об этом к горлу подступает тошнота. Я лучше сама вырою себе могилу, чем когда-либо посмотрю в глаза человеку, который знает правду.

И все же, сейчас может быть идеальный момент, чтобы сказать, что мне нужна ее помощь. Лучшего шанса или подходящего случая у меня не будет.

— Вообще-то, есть кое-что, что ты можешь сделать, чтобы мне стало легче.

Она выпрямляется, и я продолжаю:

— Насчет той вечеринки, которую ты планировала, когда твои предки уедут... — тихо говорю я.

Ее брови взлетают вверх, приглашая меня договорить.

Прежде чем продолжить, я оглядываюсь через плечо на Приста. Он не должен этого слышать. Меньше всего мне нужно, чтобы он загубил этот план еще до того, как тот начнет воплощаться.

К первому Клирику присоединился второй, и оба теперь что-то докладывают Присту. Тот слушает с абсолютно холодным лицом, лишь сосредоточенно сдвинув брови. Должно быть, это что-то важное, потому что он даже не смотрит в мою сторону. Это мой шанс.

— Мне нужно, чтобы ты убедила Приста отпустить меня.

Ее брови взлетают еще выше.

— С тем же успехом ты могла бы попросить луну с неба. Он ни за что не согласится.

— Пожалуйста, Белль, я тут с ума схожу. Было достаточно плохо, когда Бобби держал меня под замком. Но он хотя бы забивал на меня. Его парни легко отвлекались, дом был заброшенным хламом, и я могла иногда ускользать. Но это? — я обвожу все вокруг жестом. — Это клетка, из которой не сбежать.

— Золотая клетка, — замечает она, а затем добавляет, бросив быстрый взгляд на Приста: — С охренительно горячим стражем, который выглядит так, будто готов сжечь весь мир ради тебя каждый раз, когда смотрит в твою сторону.

От ее слов кружится голова, но я подавляю желание обернуться и проверить, правда ли это. Действительно ли он так на меня смотрит.

— Да ладно тебе.

— Честно говоря, я вообще не понимаю, почему ты хочешь выбраться. Я же знаю, что тебе нравится его внимание. С ним ты чувствуешь себя в безопасности. Защищенной. И, насколько мне известно, это все, чего ты когда-либо хотела, — ее глаза подозрительно сужаются. — Так почему бы тебе не выложить мне всю правду?

Ладно, была не была. Я внутренне собираюсь и просто выпаливаю:

— Мне нужно встретиться со сталкером в «Параде» через три недели, и к тому времени мне нужно, чтобы надзор Клирика ослаб. Я хочу, чтобы он больше мне доверял, дал немного личного пространства, и ты можешь мне с этим помочь.

Белль замолкает. Каждая секунда отдается в груди тяжелым ударом гонга, потому что на волоске висит не только моя жизнь — ее тоже, даже если я никогда не смогу ей об этом сказать. Если сталкер исполнит свою угрозу и с ней что-нибудь случится, я не смогу с этим жить. Тогда меня не починит даже реинкарнация Фрейда.

— Если ты думаешь, — медленно произносит Белль, четко выделяя каждое слово, — что я помогу тебе подставиться прямо под удар, то ты, блядь, совсем с катушек съехала.

— Ты не понимаешь, у меня нет выбора, — я оглядываюсь на Приста, но его больше нет в вестибюле, как и двух охранников. Должно быть, ушел проверять системы безопасности — он делает это минимум дважды в день. Он скоро вернется, так что мне нужно высказаться быстро. — Послушай, мне нужно, чтобы ты мне доверилась, хорошо? Я точно знаю, что должна сделать, чтобы покончить с этим.

— Хейли, какого хера?

— Послушай, он обещал, что все прекратится, если я встречусь с ним в «Параде», и я не справлюсь без тебя. Кто знает, сколько времени уйдет у Приста, чтобы поймать его? Могут пострадать другие люди. Мне нужно напоминать тебе, что случилось с теми охранниками?

Можно было ожидать, что такая ожившая Белоснежка, как Белль, содрогнется от этих слов, но нет. На ее лице не дрогнул ни один мускул, потому что именно это значит быть дочерью Ордена. Она видела так много, что это закалило ее каким-то извращенным, сверхъестественным образом. Она ментально сильнее любого, кого я когда-либо встречала, хотя даже не проходила через те тренировки, которые приходится выносить сыновьям Ордена.

— При одном условии. Я пойду в «Параду» с тобой.

Я яростно качаю головой.

— Черта с два.

— Если ты думаешь, что я боюсь...

— Дело не в этом. Просто... Это привлечет слишком много внимания. Прист будет ждать, что я все время буду с тобой или где-то рядом. Мне нужно, чтобы ты удерживала его взгляд на себе.

Она снова бросает взгляд мне за спину, будто ожидая, что Прист появится в любую секунду, но я вижу, что она раздумывает.

— Ты ведь понимаешь, что он, возможно, уже в курсе?

— Не может быть. Сообщение самоуничтожилось.

— К черту сообщение, я говорю о твоих намерениях. Хейли, этот человек защищал самых могущественных людей мира — президентов, шейхов, гребаного Папу Римского. Ты не сможешь его одурачить. То, как ты выглядишь, как двигаешься, как ты, блядь, дышишь — все говорит ему о том, о чем ты думаешь. Он чует твои намерения. А учитывая то, как он на тебя смотрит? — она дергает подбородком в сторону вестибюля. Должно быть, он вернулся. — Он весь город дотла сожжет, чтобы найти тебя.

Я перевожу взгляд на вестибюль, и точно — он там, прислонился к стене, не сводя с меня глаз. Кровь отливает от лица.

Повернувшись к Белль, я беззвучно шепчу одними губами, пока пульс колотит в висках: «Помоги мне, пожалуйста. Мне нужно это сделать».

Я слежу за каждым мимолетным изменением в ее лице, пока она тяжело вздыхает и, наконец, кивает. Облегчение затапливает меня, и я бессильно опускаюсь на диван. Но это длится недолго. Едва вспыхнувший в конце тоннеля огонек надежды начинает гаснуть почти мгновенно.

С Пристом будет чертовски трудно справиться, а его доверие не дается легко. Трех недель может не хватить, чтобы заслужить достаточно свободы и незаметно улизнуть, особенно если правда, что он так хорошо меня читает.