Впервые за много лет я что-то там чувствую.

Это точно не сердце, в этом я уверен. В монастыре его вырывают из тебя, как гангрену, пока не останется лишь пульсирующая черная пустота, изрыгающая насилие, стоит тебе перейти в боевой режим. Нас этому обучали. Они выжгли в нас каждое человеческое чувство, оставив нетронутой лишь психопатическую часть — врожденную свирепость, необходимую для нанесения увечий. Если кто и способен превратить все это в смертоносное оружие, так это Отцы Кузницы.

Они позаботились о том, чтобы мы сохранили несколько базовых эмоций — вину, стыд и инстинкт саморазрушения. Это на случай, если кто-то из нас слетит с катушек. Отцы Кузницы любят, чтобы все было чистенько, поэтому большинство Клириков погибают от собственной руки.

Так что это не мое сердце сейчас реагирует на Хейли. Это черная дыра, оставшаяся после его ампутации, та самая, что толкает меня на кровавую бойню при запахе крови. Она жаждет ее, как вампирический источник питания, и только сейчас я осознаю, насколько она была истощена. Она заставляет меня желать стать призраком в ее комнате по ночам, наблюдать, как ее колени раздвигаются под одеялом, а рука скользит между ними, слушать ее стоны, когда она достигает пика в темноте.

— Мистер Сент-Патрик! — произносит мужчина у входа. Я вскидываю взгляд и наблюдаю, как Бобби Сент-Патрик врывается внутрь, словно бульдозер, а за его спиной следует группа людей.

В жизни он меньше и шире в плечах. А еще он выглядит агрессивнее, его хмурый взгляд призван запугивать. Беглого осмотра достаточно, чтобы я сделал вывод: он — это тяжелый правый хук с взрывной мощью. Человек, который полагается на силу в решении проблем. Принуждение, запугивание, шантаж — наверняка это его любимые инструменты.

— Ни слова о записке, — шепчет Хейли человеку, который нашел клочок бумаги. В ее голосе слышна дрожь, которой он, я знаю, не подчинится, поэтому я крепко хватаю его за руку, стараясь, чтобы ему стало больно.

— Сделаешь, как она сказала, — приказываю я как раз в тот момент, когда Бобби доходит до нас в сопровождении охраны.

Мужчина тяжело сглатывает, его лицо бледнеет.

— Да, сэр.

— Хороший мальчик.

Бобби останавливается, окидывая дочь беглым взглядом, ровно настолько, чтобы убедиться, что она физически не пострадала. Затем его внимание переключается на меня. Он меряет меня взглядом с головы до ног, сморщив свой приплюснутый нос.

— Значит, ты и есть тот самый знаменитый Старший брат.

Я позволяю ему еще раз осмотреть меня тем, что он считает устрашающим взором.

— И как твое настоящее имя? — хмыкает он. — Потому что оно, черт возьми, явно не Прист.

— Не о моем имени тебе стоит беспокоиться. А о дюжине мешков для трупов на твоем заднем дворе. Твои оставшиеся люди доложат обстановку. — Я вскидываю подбородок в сторону парня, нашедшего записку. Тот в ужасе переводит взгляд с меня на Бобби, боясь попасть под перекрестный огонь.

Бобби рычит, и на его темно-карих глазах залегает еще более хмурая тень.

— Не тебе здесь отдавать гребаные приказы, Старший брат. Это я решаю, что в приоритете, а что нет.

Когда я заговариваю, мой голос звучит ровно и по делу:

— Твоя дочь проснулась сегодня утром в доме, усеянном трупами. Она наблюдала, как их уволакивают прочь, оставляя за собой кровавые следы. Я утверждаю, что именно «она» — твой приоритет, ее безопасность и ее психическое здоровье.

Бобби скрипит зубами, вынужденный проглотить свой ответ. Слишком много свидетелей, и все, что он скажет, может быть и будет передано Ордену. Перед ними он разыгрывает любящего отца и встревоженного защитника, но для девушки под его крышей реальность совсем иная. Ее плечи поникли в то же мгновение, как он появился, будто она привыкла, что он заставляет ее чувствовать себя неловко и постыдно.

Мои костяшки зудят. Я застыл неподвижно, как змея на камне, но Отцы Кузницы знатно бы развлеклись, узнав о том, что сейчас творится у меня внутри.

По неохотному сигналу Бобби один из мужчин поспешно начинает докладывать. В течение часа тот выслушивает все, осматривает мешки с телами, говорит с чистильщиками и договаривается о том, кто и как будет разбираться с семьями. На протяжении всего процесса Бобби сохраняет хладнокровие, но когда мы снова встречаемся в главном холле, Хейли срывается, она падает на пол и заходится в неистовых рыданиях.

Я смотрю на нее сверху вниз с пустым лицом, мои плечи напряжены, а руки прижаты к бокам. Ее узкие плечи дрожат вместе с копной шоколадных кудрей, и это бьет по черной дыре в моей груди. Когда она поднимает на меня свои огромные, полные слез глаза, эти удары превращаются в ножевые ранения. Мои челюсти ходят ходуном, а мозг дает сбои, как неисправный двигатель.

Мне хочется помочь ей подняться, но то, что применимо к Бобби, применимо и ко мне: обо всем, что я делаю, будет доложено Ордену, и Сент-Патрик набросится на меня при первой же возможности. Не то чтобы я боялся последствий. Отцы Кузницы вытравили из меня и это чувство. Страху нет места, когда суть твоей работы — забирать жизни. Но для Хейли это обернулось бы бедой.

И это сняло бы меня с задания — мысль, которая с каждой минутой нравится мне все меньше.

Я все еще борюсь со своим инстинктом спасителя, когда Бобби грубо хватает ее чуть выше локтя, вздергивая на ноги. Ее лицо искажается от боли, и мои пальцы сжимаются в кулаки; костяшки так и чешутся врезать этому ублюдку по лицу, вбив переносицу прямо в череп.

— Возьми себя в руки, — приказывает он сквозь зубы, холодно, как удар плети. — Ты даешь этому засранцу именно то, чего он хочет, и он вернется за добавкой.

Мы с Хейли обмениваемся быстрыми взглядами, а затем смотрим на парня, который нашел записку во рту покойника. Я бросаю на него многозначительный взгляд, напоминая, что это должно остаться между нами тремя до самой его смерти.

Но Бобби замечает этот обмен репликами, что заставляет его давить на Хейли еще сильнее, ведь она единственная, на ком он может сорваться.

— Есть что-то, о чем ты мне не говоришь? — Его хватка заставляет ее извиваться в попытке вырваться.

— Довольно. — Слова вылетают из моего рта прежде, чем я успеваю подумать. Чисто инстинктивная реакция, которую мне следовало бы подавить.

Глаза Бобби медленно поднимаются к моим.

— Никто ничего от тебя не скрывает. А если бы и скрывал, то только по моему приказу. Так что если хочешь на кого-то давить, дави на меня.

Его зубы со скрипом сжались, заставив Хейли вздрогнуть. Она привыкла к этому звуку, и он ее ужасал. Мне следовало бы разбить этому мудаку рожу, прямо здесь и сейчас.

— Я понимаю, что тут возникли проблемы с субординацией, Клирик, но спешу напомнить, что это мой дом, а Хейли — моя семья. Возможно, вы и получили назначение от Ордена, но именно я привел все в движение. К тому же, моя сладкая малышка Хейли сама спровоцировала эту ситуацию, и из-за нее погибли люди.

Его слова сочились жестокостью, и моя рука зачесалась в желании схватить хлыст. Он именно тот тип парней, на которых мне нравится его использовать.

Он дернул Хейли к себе, скаля зубы прямо перед ее лицом. Она отвела взгляд, перепуганная до смерти.

— Мистер Сент-Патрик. — Я встал между ними, заставляя его отпустить ее. Бобби уставился на меня со всей той злобой, что предназначалась ей. — Мне нужно поговорить с вами наедине.

Он в ярости, но выбора у него нет. Бросив на Хейли последний злобный взгляд, он разворачивается и топает к выходу, а его люди спешат за ним. Но я не двигаюсь с места. Не ему здесь указывать дорогу.

— Я также попрошу вас помнить, что ваша дочь прошла через ад. Неудивительно, что она глубоко потрясена. Немного больше сочувствия было бы уместно, — я прибавил голосу громкости, чтобы слышали все. — И профессиональная поддержка.

— Если мы не можем привлечь полицию, то как, по-вашему, мы можем привлечь терапевта? — огрызнулся он через плечо.

— Подойдет и друг. Уверен, Белль Фонтейн будет рада помочь.