— Мёд, сахар… — считала Аглая.

— Гребней костяных возьми два. Из шкатулки под божницей. Посмотрел, резные, с птицами-сиринами? Простые деревянные не тронь, именно эти бери.

Аглая занесла руку с кружкой и замерла. На лоб набежала сердитая складка. Она уставилась на ведьмака, силясь понять, не шутит ли он.

— Гребни? Костяные? Арсений, ты в своём уме? Мы в тайгу идём или на выданье? Мне там перед косолапым причёсываться, что ли?

— Слушай и не перебивай, — строго оборвал он. — Лент атласных приготовь пять штук. Красную, синюю, зелёную, жёлтую… И белую обязательно.

— Лент… — Аглая только головой качнула.

— Ткани отрез, что в сундуке на дне лежит, — продолжал Арсений, не слушая её удивления. — Атлас синий. Не жалей, отмерь ровно два аршина. Ни больше, ни меньше.

— Два аршина атласа. Дальше что? Сапоги сафьяновые?

— Воды чистой в баклагу налей. И две сулеи стеклянные, зелёного стекла, из чулана принеси. Вымой до скрипа, высуши и в тряпицы замотай, чтоб в пути не кокнулись. Они пустые нужны. Не для воды они. После узнаешь.

— Пустые бутылки…

— Из травников снимай пучки, что у печного столба сохнут: полынь-матушку, зверобой, крапиву жгучую. И чабрецу, чабрецу побольше прихвати, что на загнетке лежит. Весь забирай. Чабрец — он для Неё. Она его пуще иных трав чует, с него, глядишь, и подобреет.

Арсений замолчал, уставившись на свои сапоги. Аглая сидела ни жива ни мертва, а потом глухо стукнула кружкой о стол и поднялась во весь рост:

— Арсений! Ты ничего не перепутал? Мы к горам идём, к Хозяйке! Там чудь подземная, там русалки в волоках воют, там кости людские вместо вешек! А ты мне — ленты, тряпки, гребешки! Мы на ярмарку собрались? Или мне под венец там идти? Может, ещё румян взять да зеркальце, чтоб перед смертью губы подкрасить?

Ведьмак хмыкнул,

—зеркальце возьми, но в глазах его не было веселья. Он повернулся к окну, за которым стеной стоял тёмный, сонный бор.

— Поверь, Аглаюшка… Лучше бы мы на свадьбу шли. На весёлую, с бубнами да хмельным мёдом. Куда угодно, только не туда, куда тропа ложится.

Он обернулся, и оба его глаза — и живой, и мёртвый — смотрели теперь с одинаковой, леденящей душу серьёзностью.

— Раз идём — бери, что велено. И соль не забудь, и нож подсаадашный, и верёвки саженей пять, пеньковой, крепкой. Это ты и без меня знаешь. А про гребни… Не пытай. На месте поймёшь. Или не поймёшь вовсе, если не повезёт. Это не для нас припас. Для нечести. Она разная ведь… баба. Хоть и каменная и водяная а баба. Красу любит. Подношения уважает. Когда к ней не с кайлом лезут, не с пищалью да корыстью, а с поклоном. С чистым сердцем, с лентами да мёдом. Тогда, может, выслушает. Может, мимо ушей чудской призыв пустит. Может, отпустит живыми… А не сгинем в крепях.

Аглая смотрела на его суровый профиль, сглотнула подступивший к горлу ком, вздохнула и покорно пошла к сундукам.

К полудню горница была похожа на перевалочный склад. Два холщовых мешка раздули бока. В одном — припасы: караваи, завёрнутые каждый в отдельный плат, чтоб не крошились; глиняный кувшинчик с сотовым мёдом, туго увязанный кожей по горлышку; сахарная голова.

В другом — ведьмачьи наказы. Гребни костяные Аглая долго держала на ладони, разглядывая резьбу. Птицы на них были странные — с девичьими лицами, с тяжёлыми, точёными перьями. Ни в этой жизни купеческая дочь таких не видала, ни в той, прежней, советской, ни в одном музее. Птица глядела со скола кости круглым тёмным глазом — пристально, жутко, будто ждала своего часа. Ленты — гладкие, прохладные — свернула тугими кольцами. Отрез синего атласа лёг на самое дно. Зелёные стеклянные бутыли, переложенные сухой травой, устроились сбоку. Травы — полынь, зверобой, крапиву — она увязала в отдельные пучки, чтоб не перепутать в спешке. Чабрец занял особый, маленький кисет.

Узелок с лентами и гребнями она пристроила на самый верх, под завязку мешка. Чтобы руку протянуть — и сразу вынуть, если встретит Её. Хозяйку.

Умом она ещё бунтовала, но та её часть, что звалась Таисьей — старой умной женщиной, — знала: Арсений прав. Ведьмак зря слова не тратит. Он здешний кот, он этот лес насквозь видит, он дольше ждал и больше терял. Ему верить надо, как себе.

Тут из запечного кутка послышался судорожный, испуганный вздох.

Занавеска дрогнула, и в горницу, кутаясь в пуховый платок, высунулась маменька. Лицо её было бледным, как невыпеченное тесто, а глаза испуганно бегали, стараясь не задерживаться на Арсении. Всё то время, пока ведьмак возился по избе, она сиднем сидела в углу, едва дыша от страха. Для неё этот двуглазый, молчаливый пришлец был хуже лесного зверя — нечисть, колдун, с которым дочка почему-то зналась без боязни.

— Не пущу! — маменька всплеснула руками, и голос её сорвался на плаксивый бабий визг. — Аглаюшка, свет мой, куда ж ты за ним пойдёшь? В саму темень, в погибель! Он же тебя волкам скормит али чуди подземельной отдаст! Гляди на него — у него ж один глаз мёртвый, лешачий! Родненькая моя, батюшка твой, может, уже упокойную песню поёт, а ты и себя погубить хочешь ради этой чертовщины? Не пущу, костьми лягу, а из дома не выйдешь!

Она рванулась к Аглае, вцепилась мёртвой хваткой в холщовый рукав её рубахи, мелко-мелко крестясь свободной рукой на пустой угол.

Арсений не шелохнулся. Он лишь медленно перевёл свой болотный, жуткий глаз на купеческую вдову, и та осеклась, прикусив язык. В избе похолодало.

— Матушка, — тихо, но твёрдо сказала Аглая, аккуратно разжимая её сведённые судорогой пальцы. В этот момент в ней говорила не испуганная девка, а взрослая, повидавшая виды Таисья. — Перестаньте выть. Батюшка жив, сердце моё это чует. Но если мы здесь останемся, его тайга сожрёт. И казаков сожрёт. Сами они из этих гор не выберутся.

— Да как же… с ним-то? С ведьмаком-то? — зашептала маменька, пятясь к печи и со страхом глядя на Арсения.

Арсений наконец шагнул вперёд. Тяжёлые сапоги глухо стукнули по половицам. Он не стал кланяться, но голос его прозвучал неожиданно мягко, с глубоким, утробным уважением:

— Справная вы женщина, Елена свет Дмитриевна. О дочери печётесь, то свято. Только зря вы меня в лиходеи пишите. Был бы я ей враг — давно бы урал её прибрал, ещё на тракте. Я её не губить веду — я её оберегать стану. Дорогу к батюшке вашему знаю только я. А Аглая… она мне там нужна. Без её глаза, без её сердца живого я Хозяйку не пройму. Мы вдвоём пойдём, матушка. И вдвоём вернёмся, батюшку под руки приведя. Так надо. Лучше так будет. Поверьте.

Маменька переводила взгляд с Арсения — сурового, нездешнего, но говорящего дело — на Аглаю, в чьих глазах горела упрямая, не девичья сила. Она шмыгнула носом, утёрла концом платка набежавшую слезу. Страх перед тайгой и колдовством ещё бился в её груди, но материнское чутьё подсказало: дочку теперь не удержать, она переродилась, стала другой. И ведьмак этот — её единственная защита.

— Господи… Спаси и помилуй, — выдохнула маменька, оседая на лавку. — Идите уж… Идолы проклятые. Живыми только вернитесь.

Вдруг из-за печного выступа, где пахло сухим навозом и старой золой, донеслось шуршание. Аглая замерла.

Из тёмной щели высунулся крошечный, с кулачок, нос. Мохнатый, с седой соломенной бородой. Домовой долго водил бусинками-глазами по мешкам, по узелку, потом воззрился на девку. Заговорил тихо, шелестяще, словно сухая листва в водосточной трубе:

— Ленты… гребни… мёд… К Самой собрались, горемычные. Ох, девка, ох, ведьмак… Знаете, за какой край дёргаете. А может, и не знаете. Но ладно делаете. Правильно. Она — царица под землёй, над землёй — хозяйка. К ней с поклоном надо, с лаской. Не с ружьём-самопалом, не с кайлом железным. С лентами. С уважением… Тогда, глядишь, выслушает. Глядишь, отпустит. Глядишь, не заберёт в камень.

Существо вздохнуло, шмыгнуло носом:

— А может, и заберёт… Но по-доброму. Не в смерть лютую, не в тлен гнилой. В память заберёт. В сказку. В вечность каменную… Ох, ведаете, что творите. Ладно, ладно…