— У меня, у красной девушки,

Нет родителя-батюшки…

Ты восстань, родимый батюшка!

Не прошу золота-серебра,

Я прошу благословеньица.

Голос устал от бесконечных песен и причитаний, что вылились из уст Вельмиры за этот день, но она упорно продолжала обращаться к отцу, который сейчас лежал в кургане… и который так ясно, как живой, стоял перед ней и ждал её слов и просьб.

Нужно было заканчивать: дело близилось к полночи, Вельмира устала

— Ох, родимый ты мой батюшка!

Благослови меня в путь-дорогу ехати,

В путь-дорогу, в чужую семеюшку…

И в тот же миг, когда впервые за день искренние слёзы появились на её глазах, она ощутила холодное, невесомое прикосновение к своему лбу. Не посмела поднять взгляда, но поняла, что это отец, призванный из Вырея на мгновение её причитаниями, всё-таки внял её мольбам и дал ей своё благословение.

Вельмира стояла на коленях, считая удары сердца: когда досчитала до тридцати, тихо встала и огляделась. Кромешную полуночную темноту еле-еле разрезал свет слабых звёзд, Хорсовых дочерей — что-то ленятся они сегодня, светить в полную силу не хотят… Тоже устали, видать. Пусть хоть ночку отдохнут. И ей тоже пора бы.

Она так и не смогла прекратить плакать. Весь этот день ей было весело, и с трудом она сдерживала смех, когда причитала, не всерьёз прося родню не выдавать её замуж, не отправлять в чужой род. А теперь… Душа отца предстала перед ней, он смотрел на неё выжидательно, а в конце выполнил просьбу и благословил на брак. И это не могло не всколыхнуть её душу. Если бы отец не умер, Вельмира бы не стала княгиней и невестой… Можно сказать, он отдал свою жизнь, чтобы могла жить она. Жить полной жизнью обычного человека, а не яги-отшельницы.

Чтобы она была счастлива.

Вельмира пошла назад, к городу, оставляя кладбище позади. Однако ощущение, будто за ней кто-то следит, всё ещё не покидало её. Тело било дрожью, слёзы непрестанно текли из глаз, а теперь ещё и вернулся страх. Он окутал её душу, заставлял трястись и то и дело оглядываться… Однако образ отца она больше не видела.

Поэтому Вельмира прикоснулась к оберегу на шее и, смахнув со щеки очередную слезу, взмолилась Марене. Матушка, госпожа, отгони от меня слуг своих тёмных, пусть не трогают, пусть зла не делают… Я же им как сестра родная, я же своя! Я же сама тебе долгих шесть лет служила, а как срок придёт, так дочь на службу отдам…

Вельмира замерла, шевеля губами и плача. Ночь была тихой, и даже волки в далёком лесу замолкли, но вдруг в этой тишине раздался звонкий голос:

— Велька!

Она аж подпрыгнула — боги дали сил не закричать. Да и не получилось бы: после целого дня песен и причитаний голос охрип. Захотелось сжаться, упасть за землю, закрыть голову… Но понимание, что голос был до боли знакомым, позволило ей взять себя в руки.

— Я тебя напугал? Прости.

Со стороны города к ней приближался Ярослав.

Вельмира с облегчением выдохнула, однако плакать не перестала — не получалось, слёзы лились против её воли, и руки по-прежнему тряслись, и колени дрожали… Она отвернулась, чтобы Ярик не увидел её слёз, но он подошёл слишком близко и уже явно их заметил.

Хотелось его обругать, накричать на него, упрекнуть, что он посреди ночи, в темноте и тишине ходит тут… Что он вообще здесь забыл?

Но Вельмира ни слова не смогла вымолвить: подстрекаемые испугом, слёзы душили ей горло и не давали даже вдоха сделать.

Ярик приобнял её за плечи, коснулся рукой мокрой щеки, заставив всё-таки посмотреть на него.

— Ты чего плачешь? — как-то строго спросил он. — Из-за меня? Ну прости, я просто решил встретить тебя, ночь же, вдруг что…

— Нет, — покачала головой Вельмира, шмыгая носом. — Не из-за тебя, но… Весь день я причитала — и ничего, а тут к кургану отца пошла… — И вновь она разрыдалась, чувствуя, что ноги уже почти не держат от слабости… Поэтому пришлось ухватиться за локоть Ярика и уткнуться лицом в его плечо.

Через мгновение она почувствовала, как он погладил её по затылку. Говорить ничего не стал — видимо, и не знал, что сказать, не привык плачущих девушек утешать… Но Вельмиру и не надо было утешать. Она не чувствовала ни горя, ни досады… да и страха уже не чувствовала. Как только Ярик появился на дороге к Воронцу, она перестала бояться. Не боялась ни волков в лесу, ни нави, летающей под ночным покрывалом Марены, ни туманного будущего, которое сулило не то войну с князем Судиславом, не то что-то хуже…

Вельмира с трудом подняла голову. Даже в темноте глаза Ярослава ярко зеленели, и смотрел он с тревогой, словно ей угрожала опасность.

— Ладушка моя, и что же тебя опечалило? — Голос его зазвучал совсем тихо, почти шёпотом. — Замуж передумала выходить? Не хочешь?

Как ни странно, обиды в этих словах не было, напротив: Ярослав будто уже смирился с её возможным отказом и нежеланием связывать с ним свою жизнь.

И это заставило Вельмиру слабо улыбнуться.

Она решила не рассказывать ему о своём видении, что средь курганов ей явился дух её отца, что он благословил её коротким прикосновением ко лбу… Мало ли, вдруг напугает, и уже сам Ярослав, подумав, что его невеста сошла с ума, решит отменить свадьбу?

— Нет, — покачала головой Вельмира, касаясь пальцами его лица. — Ничего я не передумала.

— Но…

Она не дала ему договорить, приложив палец к его губам. Подумала, что он сейчас отстранится, перестанет её обнимать, а ей так этого не хотелось… Всю ночь бы простояла здесь с ним, цепляясь за его плечи и смотря в его глаза.

Но Ярослав не отстранился, а как-то странно улыбнулся — лёгкое движение губ заставило её убрать палец. Думалось, что ближе к нему быть уже невозможно… Но, когда Ярик осторожно, даже как-то несмело прикоснулся губами к её губам, Вельмира поняла, что возможно всё.

Вельмира сидела за пиршественным столом, накрытом белой скатертью без вышивок и узоров. Да и еды на нём не было никакой, лишь обглоданные кости, надкушенные чёрствые корки хлеба и лужицы пролитого мёда давали понять, что недавно здесь проходил пир.

Девушка оглянулась — вокруг не было никого, но откуда-то из углов или из-за окошка слышалась песня, которую обычно пели подруги невесты, увидев свадебный поезд жениха:

— Не было ветру, не было ветру —

Вдруг навеяло.

Не было гостей, не было гостей —

Вдруг наехали.

Её затрясло от ужаса: кто может это петь, если в избе пусто?

И вообще… чья это изба? Где она?

Всё вокруг словно нашёптывало, намекало: ей тут не рады. Холодная, пустая изба, покинутый свадебный стол, с которого никто не убрал объедки… И она, Вельмира, совсем одна. С распущенными волосами, в ярко-красной понёве и с венком из свежих цветов на голове — невеста.

Но где жених, где дружка, где гости?

— Не было ветру, не было ветру —

Вдруг навеяло.

Не было гостей, не было гостей —

Вдруг наехали.

И тут дверь открылась.

Вельмира резко встала, ощутив, как холодный ветер влетает в избу, занося внутрь коричневые сухие листья и колючие ледяные снежинки. Но откуда? Сейчас же лето, день Ярилин недавно был… Вельмире захотелось броситься прочь, но выход был один — через дверь, откуда дуло так, что идти против ветра было попросту невозможно. Вот она и замерла у стола, сжав пальцами край белоснежной печальной скатерти.

В избу вошёл человек с мечом, а за ним влетел целый рой теней. Они казались полупрозрачными, бесплотными, но у каждой из них тоже был меч. Клинки сверкали угрожающе, а с меча возглавляющего войско теней человека — единственного, кто тенью как раз не был — капала кровь.

Вельмира не видела лица этого человека — оно было каким-то расплывчатым, затенённым, равно как и волосы, и шея… Ниже сверкала серая тяжёлая кольчуга, а внизу алели степняцкие черевьи с высокой голенью — сапоги. У некоторых знатных и богатых людей в Воронце тоже такие были.

Вельмира сразу поняла — это князь Судислав. Она никогда не видела этого человека, даже не представляла, каков он… Наверняка воевода Мстивой, да и Ярослав тоже знали его в лицо, хотя бы видели издалека, но ей и не приходило в голову спрашивать, как он выглядит. Однако сейчас она чётко знала, ведала — это он. Судислав Ратимирович, князь дубян, владыка Верхнереченска… Да и не только его. Он и летичей себе подчинил, и берестян. Вот на победичей теперь глядит…