— Дело в том, что войско твоего отца князю пока не нужно, — терпеливо объяснил Ингольв. — Но оно может пригодиться, если победичи нас снова разобьют или если разведка узнает, что они много людей собрали, больше, чем у нас. А чтобы твой отец наверняка привёл подмогу… — Воевода замолчал и отвернулся, глядя на небокрай.

Володея поняла его. Если она останется в Верхнереченске, пока муж её будет воевать в Воронце, то заложницей быть, можно сказать, перестанет. И её отец сможет не бояться за жизнь своей дочери и будет только рад отказать Судиславу в помощи. Или вообще ударит в спину, перейдя на сторону победичей. А вот если она поедет с мужем… постоянно будет у него на виду… Стоит летичскому князю хоть слово против сказать — и первой пожалеет об этом именно Володея.

Что ж, это была хорошая мысль. Княгиня даже на миг почувствовала, что восхищена своим мужем, который это придумал.

— Но как же я поеду? — вдруг спохватилась она. — Я, кажется, в тяжести снова… — Возможно, это уже третье её дитя. — А пока князь соберётся, пока суд да дело, я же уже совсем круглая буду, — сдавленно усмехнулась Володея.

— Может, ты просто… — Ингольв замолчал, задумался, пытаясь вспомнить славянское слово. — Просто жарко тебе? — нашёлся он. — Посмотри, сколько на тебе платков. — И он вдруг коснулся своими грубыми пальцами края её шёлкового убруса — под ним, правда, другого платка не было, зато был повойник, а поверх — очелье, которое слегка сдавливало голову. — У нас на севере даже замужние женщины так усердно не покрывают голову.

— Не трожь, — даже не приказала, а взмолилась Володея. Не дайте боги Судислав увидит… — Я с князем поговорю. Нельзя мне ехать… Я понимаю, что надо, но нельзя.

«Да и ему тоже нельзя», — подумала она, но вслух сказать не решилась.

А всё дело в том, что с тех пор, как в Верхнереченск приехал посланник от победичей, каждую ночь снился ей один сон. Видела она своего мужа, князя Судислава, посреди дремучего леса. Огромные густые сосны, мощные, покрытые мхом, страшные чёрные пни — то сгоревшие, то сгнившие… Неба за мрачными тёмно-зелёными кронами видно не было. Но князь будто бы сам по себе светился, изнутри, как истинный сын Дажьбога.

По непроходимым зарослям, по дремучей тьме поняла она, что её муж оказался во владениях победичей.

И вот слышит Володея — гроза. Перун по небу на коне скачет, бьёт своей секирой, пускает молнии из глаз… Падают молнии одна за другой, но Судислав пока остаётся невредимым. Страшно лишь, что молнии могут поджечь деревья — тогда ведь начнётся страшный пожар, весь этот лес сгорит!

Володея дрожит, но ничего сделать не может. Хочет броситься к мужу, увести его отсюда, хоть и не знает, куда идти, но сил нет, ноги не двигаются, руки одеревенели.

А потом она подумала — нужно ли ей это? Нужно ли спасать мужа, который сам воспринимал её не как жену, а как заложницу и обладательницу чрева, вынашивающего ему наследников… Мужа, который порой бил её и вообще никак не беспокоился о её чувствах…

Володея просыпалась всякий раз, когда приходила к этой мысли. А следующей ночью сон повторялся, и снова ей хотелось спасти Судислава, помочь ему, вывести из этой страшной чащи, из-под ударов молний… Лишь мысль о том, что он не заслуживает спасения, заставляла её просыпаться.

И что же значил этот сон? Володею он пугал, она понимала, что видит всё это не просто так… Ясное дело, что Судислава, оказавшегося в победских лесах, подстерегает опасность. Но молнии… Неужели это угроза от самого Перуна?

Володея не знала, как рассказать мужу об этом. Если опять осмелеет и заговорит при всех… после будет больно. А наедине он тем паче слушать не будет. Может, присутствие других людей хоть как-то его образумит…

К полудню в главном чертоге, как всегда, собрались бояре, и Володея, присев на самый край своего небольшого престола, еле-еле разглядела Лютомира Будиновича у самого входа в избу. Странно, что победской княгине пришло в голову отправить послом такого неприметного, тихого человека. Очевидно, он вряд ли смог бы добиться того, чего хотела Вельмира Богомиловна… Да он и не добился. Не уговорил Судислава на мир и союз.

Взглянув на его ещё раз, Володея подумала: а вдруг его это устраивает?

Наконец в чертоге появились Судислав с Ингольвом — разумеется, без князя и воеводы совет состояться не мог.

— Подойди, — велел Лютомиру князь, вальяжно усевшись на престоле. — Мы приняли решение… Я принял, — поправился он, окинув взглядом присутствующих. Что ж, судя по всему, его отговаривали, но он, как всегда, всё решил по-своему. — Дары твоей княгини нам понравились, хоть и слишком они скромны…

Утром Судислав велел жене надеть что-нибудь из Вельмириной укладки. Володея недолго выбирала: своё рдяное платье из ромейского шёлка она подпоясала дарёным тёмно-красным с жёлтым узором поясом. Стало любопытно, сама ли Вельмира его соткала или помог кто? Володее понравились и богатые бусы из стекла и ракушек с тяжёлой серебряной подвеской посередине, но она поняла, что к ромейскому платью они не подойдут. Да и височные кольца, сделанные по победскому образцу, с семью лепестками, тоже оставила в укладке — вместо них прикрепила к расшитому мелкими жемчужинами очелью свои любимые, с тремя бусинками, которые были в ходу в Верхнереченске. Зато подаренные обручья надела и княгиня, и её муж — он тоже отнёсся к дарам благосклонно, однако, видимо, желания повоевать с теми, кто эти самые дары ему прислал, они ему не отбили.

Лютомир поглядывал на новые княжеские украшения, но лицо его не выражало никаких чувств — ни надежды на то, что подарки Вельмиры Богомиловны смягчили сердце верхнереченского князя, ни страха перед его решением, ни волнения… Ну что же он за человек-то такой? Живой ли он вообще? Володея слышала, что только мёртвые так умеют свои чувства скрывать — потому что на самом деле не испытывают никаких чувств.

Если земли победичей, как говорят, и вправду покрыты непроходимыми лесами, может, этот Лютомир — леший? Хотя росту он не громадного, даже низковат для мужика, а его явно заметная полнота напоминала скорее водяного, нежели тощего, высокого, угловатого лешего. Да и глаза зелёным не светятся…

Володея улыбнулась своим детским мыслям по поводу победского посла.

— Но мира победичам мы пообещать не можем, — продолжал между тем Судислав. — Многие подчинившиеся мне князья, — он едва заметно кивнул Володее, дочери одного из таких князей, — поняли, что нам нужно объединяться. Создать великую державу и вместе давать отпор и хазарам, и ромеям, а то и самим на них ходить в случае чего… Мы должны быть вместе — как единый народ… под властью единого князя, — улыбнулся он. — Многие это понимают. До Холмогорода, может, ещё не совсем дошло — уж больно далеко они. — В чертоге раздались короткие, сдержанные смешки. — Но они там умны, я знаю, раз первыми догадались с варягами дружить, а не воевать. — Теперь Судислав кивнул Ингольву, а тот неглубоко поклонился, подтверждая, что дружба варягов и славян касается не только Холмогорода. — А вы, победичи, и девка ваша, видать, не поняли ещё. Я думал, опыт Богомила её хоть чему-то научил… Думал, она тебя прислала, чтобы признать мою власть над ней. Но исходя из того, что ты, Лютомир Будинович, говоришь… Видимо, придётся мне научить её. — Судислав ухмыльнулся хищно, как волк, и Володея почувствовала, что ей стало холодно, словно в душноватую избу вдруг ворвался порыв ветра.

Научить… Княгиня поёжилась. Если Ингольв говорил правду, в голову Судислава приходила мысль сделать Вельмиру своей второй женой и тем самым обозначить свою власть над ней. У летичей такие обычаи давно уже были не в почёте: в родных краях Володеи взять вторую жену было равноценно браку с родной сестрой. У дубян, как ей казалось, тоже… Кто знает, как к этому относятся победичи: раз у них девка княгиней стала, может, она себе сразу двух мужей возьмёт.

Поэтому мысль Судислава испугала Володею — словно муж её, несмотря ни на что, хороший князь, добрый правитель, вдруг оказался дикарём, век не видавшим разумных людей.