Отец полюбовался на эскиз, который она набросала на обороте, и поднялся. Попросил ее подождать и скрылся за дверью в соседнюю комнату.
Через несколько минут дверь открылась и вслед за отцом вышел низенький кругленький мужичок. Дядя Валеар с явным удовольствием потянулся и дружелюбно улыбнулся:
— Дианочка! Как ты выросла, какой красавицей стала. И, главное, хозяйственной.
Он положил на стол листок, который держал в руках.
— Посмотрел я твою смету, дело хорошее — и интерьер обновим, и посетителей привлечем. С таким-то ремонтом — да не привлечем? — дядя сделал паузу, и отец почтительно хмыкнул.
— Да, я уже продумала меню, и предварительно договорилась с пасек…
— А если даже не привлечем, — продолжил он, — то хоть дом в порядок приведем. Будет у нас на Университетской не просто склад, а приличное заведение. И всего за двадцать пять золотых.
Дядя обратился к отцу Дианы:
— Будь добр, выдай ей двадцать пять дублонов, под расход, с отчетом.
— Благодарю, но мне нужно всего пятнадцать, — с затаенной настороженностью заметила Диана.
— Да-а? Решила сама вложиться? Ну, что ж, дело хорошее, — повторил он рассеянно и побарабанил пальцами по эскизу. — Ладно, с вами хорошо, но дела не ждут. Всего хорошего, Дианочка, рад был повидать.
И старший управляющий клановым хозяйством Валеар скрылся за дверью своего кабинета. Отец аккуратно сложил лист по сгибам, вернул его дочери и сказал, что деньги будут во вторник.
Диана не стала ловить извозчика и пошла обратно пешком. Всю дорогу она пыталась понять, что же ее так задело в этом коротком разговоре. Смету ей одобрили сразу, не заставили ни просить, ни объяснять, и даже не поставили дополнительных условий. Все было настолько легко, что настораживало.
Работа над заказом превратилась в смесь марафона с карнавалом. Петрович решил, что это отличная возможность натаскать Леху на реальной работе и сгрузил на него все оргвопросы. Себе он оставил работу руками и вмешивался только тогда, когда неправильные действия грозили всему проекту. За пять недель они вдвоем должны были сделать двенадцать столешниц, к ним ножки и царги, привести в чувство десятки старых стульев и сделать новые, пересобрать стойку, изготовить стеллаж в зал, полки за стойку и панели на стены. А в свободное время гном потихоньку доделывал лестницу, великодушно не отвлекая подмастерье.
Первые дни Леха находился в отчаянии. Чтобы удержать и не посрамить, он старался предусмотреть все сразу, продумать от и до, но задача оказалась слишком большой и сложной. Парень несколько раз ходил к Петровичу на поклон и получал сакраментальное «тяжело в учении, легко в зоне поражения». И постепенно работа вошла в колею. С утра он нарезал себе и гному задачи, следил за прогрессом, материалами, поставками и прочим, вечером подводил итоги.
Для того, кто всю жизнь клеил силикатным, поливинилацетатным или цианоакрилатным клеями (канцелярский, ПВА и секундный, соответственно), местное связующее стало реальным испытанием. Это был клей животного происхождения, его получали вывариванием костей. Технически, это был озлобленный и суровый желатин с тяжелым характером. В обычных условиях твердый, клей при нагревании размягчался. С точки зрения ремонтопригодности это был прекрасный состав, потому что любое клеевое соединение можно пропарить и разобрать.
Перед работой клей надлежало греть на водяной бане. Леха до этого мало имел с ним дело, хотя, конечно, много раз наблюдал, как работает Петрович. И ожидал каких-то пакостей, потому что не может настолько вонючее вещество вести себя прилично. Но проблема пришла с другой стороны.
Леха застал гнома медитирующим у верстака. Он нажимал на край свежесклеенного соснового щита и умиротворенно наблюдал, как тот качается из стороны в сторону.
— Как ты думаешь, Алексей, почему его повело?
Леха пожал плечами. Петрович поставил крышку на ребро и жестом пригласил подойти ближе.
— А скажи-ка мне, как ты этот щит собирал?
— В смысле? Брал рейки из стопки, промазывал, стягивал. Но ты же не об этом?
— Угу. — Гном повел ногтем по торцу. — Видишь дуги? Это, Алексей, годовые кольца. Когда дерево распилено, то кольца стараются выпрямиться. Поэтому, если, конечно, подключить мозг, можно предсказать, как будет деформироваться рейка. Куда она потянет соседей или наоборот, как будет их расталкивать. Если делянки сложить так, чтобы направление колец совпадало, то они все потянутся в одну сторону, и щит изогнется горбом. Если класть делянки вперемешку, условно, дугой вверх — дугой вниз, то они друг друга компенсируют. То есть большой горб распределится на много маленьких, и щит остается плюс-минус ровным… — и Петрович испытующе посмотрел на подмастерье.
Леха подавленно молчал. Все это он знал в теории, и даже пыжился перед Дианой, но на практике проверял расположение делянок через раз. В предыдущий раз он вовремя про это вспомнил, а в этот — нет.
— И что теперь с ней делать? Распиливать на полосы и склеивать?
— Да ничего уже не делать, — вздохнул гном. — Это теперь дрова. А вот остальные, будь добр, сложи как нормальный человек. Даже, не побоюсь этого слова, столяр. — Петрович отряхнул руки. — Кстати, оцени, насколько я добродушен. Это именно потому, что у нас есть запас материалов.
Леха взял охапку реек, разложил их на верстаке торцами к себе и стал переворачивать через одну.
Наконец, пришла пора работать со шпоном. Он приходил пачками, которые нельзя было раздергивать: листы лежали в том порядке, в каком их сняли с кряжа. Строганый имел толщину примерно в миллиметр, а пиленый — в пять. Шпон из одной партии мало отличался по тону и рисунку, поэтому его было легко собрать в узор. А вот комбинировать разные листы — это была задачка со звездочкой, и гном сразу от этого предостерег.
Сначала Леха взялся за столешницы и толстый шпон, потому что с ним должно было быть меньше проблем. На метровый щит уходило пять-шесть полос, и Леха зажимал их пачкой в тисках и проходил по торцам рубанком. Потом раскладывал стык в стык на верстаке и мнительно прислушивался к своему чувству прекрасного. Если древесный рисунок не вызывал отвращения, он стягивал полосы бумажной лентой с клеящим слоем. Клей на ней активировался водой, и Леха извел все запасы слюны, пока не догадался взять губку. Зато потом он спокойно переносил готовую «рубашку» целиком на щит, а не собирал по одной полоске, суетясь и ругаясь.
Работать на большой площади оказалось сложнее. Если рейки он спокойно успевал промазать кисточкой, то два метровых квадрата — дубовая «рубашка» и сосновая столешница — уже превышали его возможности.
Сжалившийся Петрович подсказал, что клей можно разлить прямо на поверхность и быстренько растянуть по ней шпателем. После укладывания «рубашки» нужно было дополнительно прикатать швы молотком с закругленным бойком. Так из них выгонялся воздух и лишний клей. Чтобы освоить технологию, парню потребовалось несколько тренировочных подходов, которые прямолинейный гном называл бракоделием.
— Налегай плотней, — комментировал он. — Если в этих местах будет плохая склейка или вообще воздух останется, то как минимум, в шов попадет вода. А то и вообще шпон отслаиваться начнет. Лучше пять минут потерять сейчас, чем несколько часов потом, на переделку.
Леха обклеивал столешницы поочередно, сверху и снизу. Прикатав шпон, он накидывал сверху щит такого же размера и стягивал весь пакет струбцинами. Потом разбирал, переворачивал крышку стола и повторял процедуру. Конвейер двигался непрерывно: одни столешницы ждали оклейки, другие сохли под гнетом, а уже готовые квадраты Петрович обрезал в круг. В отходы уходила примерно пятая часть, и у хозяйственного гнома не поднималась рука все это выкидывать, поэтому ящик под верстаком полнился обрезками в виде серпов и уголков.
