— Не похоже, что он об этом знает. Думаю, ему надо обо всём рассказать.

— И как я ему объясню, откуда у меня документы? — усмехнулся Итан.

— Вряд ли его это будет заботить, когда он узнает, что ему грозит иск и огромные штрафы.

На самом деле, это и штрафами назвать нельзя. Вэнс запросто может потребовать сумму упущенной выгоды и моральный ущерб. По крайней мере, это я поняла, полночи читая юридические статьи.

Итан перелистнул фото и нахмурился ещё больше.

— Как Вэнс получил отчёт о техническом состоянии объекта? Он сделан в декабре.

Я пожала плечами, взяла свободной рукой кружку чая и сделала глоток.

— Нанял кого-нибудь. Больше интересно, как оказалось, что мистер Хансен не в курсе отсутствия разрешения на вытяжку.

— Возможно, тогда всеми делами занимался Вэнс. Видимо, отец во многом доверял ему. Чего не скажешь о мистере Моретти — иначе он бы не ушёл. — Итан замолчал, всматриваясь в пустоту перед собой, и заговорил только спустя несколько минут: — Ты говорила, что ему срочно нужны эти здания. Но почему он тогда не шантажирует отца?

— Возможно, уже начал. Или ждёт, пока мистер Хансен окончательно ему откажет. Если бы он хотел подать на него иск, то, наверное, уже сделал бы это.

— Наверное. Я сегодня расскажу всё отцу. Возможно, он успеет поменять меню и оформить разрешение до того, как к нему придёт Вэнс.

Я не стала говорить, что даже если он поменяет меню, Вэнсу не составит труда доказать, что Ларс тринадцать лет использовал его и получал с этого прибыль. Судя по подавленному выражению лица Итана, он и так это знает.

— Тогда поедем домой? — осторожно спросила я, опасаясь, что он воспримет это как моё желание уехать, а не заботу о нём.

— Да, я расскажу ему, и вместе мы это решим, — повторил Итан, всё ещё смотря в стену, как будто не услышал мои слова. Он шумно выдохнул, его плечи расслабились, и он повернулся ко мне и легко улыбнулся. Посмотрел на меня внимательно, как будто впервые за сегодня увидел, и в его взгляде промелькнуло что-то тёплое. — Спасибо, Хлоя.

— Рада побыть твоим шпионом, — засмеялась я, хотя знала, что он имеет в виду совсем не это.

— Я должен как-то отплатить тебе за искусно проделанную работу.

Почему-то я вспомнила вчерашний поцелуй, и мои щёки вспыхнули, но вслух я только усмехнулась:

— Искусно проделанную? Это про то, как Вэнс чуть не поймал меня в шкафу?

— Тем более, тебе полагается доплата за риски, — он поднёс мою руку, которую всё это время держал в своей, к губам, и оставил на ней быстрый поцелуй. — Глинтвейн и трдельник?

— Слабовато ты оцениваешь мою работу, — шутливо скривилась я.

— Это только аванс, — он прищурился, а потом убрал книги обратно на полки и протянул мне руки: — Пойдём?

Когда мы вышли из кофейни, уже начинало темнеть. Снег хрустел под ногами, но ветра не было, и мне было удивительно тепло — то ли из-за этого, то ли от того, что Итан шёл совсем рядом и задевал моё плечо своим.

В Норт-Хилле тоже была своя рождественская ярмарка, пусть и скромнее нашей. Стоило пройти несколько кварталов, и мы оказались среди ароматов жжёного сахара, корицы и жареных каштанов. Палатки были украшены еловыми ветками и уже начинающими мерцать гирляндами. Тихо играла праздничная музыка.

Итан направился к деревянному ларьку и уже через пару минут вернулся с двумя картонными стаканчиками и огромными трдельниками, щедро наполненными взбитыми сливками. Мы отошли в сторону от скопления людей и встали у одного из небольших столиков.

— Спасибо, — пробормотала я и откусила тёплое хрустящее тесто, щедро обсыпанное корицей и сахаром. Я тут же почувствовала сливки у себя на носу и стёрла их.

Итан замер и, вместо того, чтобы есть, уставился на мои губы.

Боже, если он будет продолжать так на меня смотреть, я не смогу проглотить ни кусочка.

— Хочешь, чтобы я подавилась? — усмехнулась я.

— У тебя тут... — он показал на уголок своей губы, и я снова вспомнила вчерашний поцелуй, не сразу понимая, что он говорит мне, что я испачкалась.

Я — наверняка нелепо — высунула язык и попыталась слизать сливки с губы.

В романтических фильмах в этот момент парень нежно стёр бы крем. Но, наверное, я выгляжу сейчас как голодный Канноли, который откусит палец, если прикоснуться к его еде, поэтому Итан вряд ли решится провернуть такой трюк.

Только я подумала об этом, как он шагнул ко мне почти вплотную и поднял руку. Его большой палец коснулся моих губ, стирая крем. Кожа под его прикосновением загорелась, а губы непроизвольно приоткрылись.

Итан не отрывал от меня взгляда. А потом, всё так же глядя мне прямо в глаза, сделал то, от чего у меня перехватило дыхание — медленно поднес свой палец к губам и слизал взбитые сливки.

Мы брели плечом к плечу, уходя всё дальше от центральной площади ярмарки и шума толпы. Я искоса смотрела на Итана. Вчерашний поцелуй в темном переулке был смесью из паники, адреналина и страха перед Вэнсом. Но сейчас, глядя на его спокойный профиль в мягком свете гирлянд, мне хотелось того же. От этой мысли стало так страшно и одновременно легко, что я не могла не подумать — желает ли он того же?

Мы свернули в совсем тихий, почти безлюдный переулок с единственной яркой витриной старого антикварного магазина. Она отбрасывала на заснеженный тротуар и наши лица золотистый свет. Внутри скрывался механический городок, припорошенный искусственным снегом.

Это была настоящая живая сказка: крошечные фонарщики на лестницах зажигали газовые рожки, игрушечный поезд с пыхтением мчался по кругу, ныряя в тоннели, а на импровизированном озере кружились фигуристы.

Мы замерли, разглядывая этот крошечный идеальный мир.

В самом центре стояла музыкальная шкатулка с балериной. Под тихую, едва уловимую сквозь толстое стекло мелодию она вращалась на одной ножке. Выполняла ровно то, что должна, в своей красивой тюрьме. Там, где ей было предначертано родиться и умереть.

Я вздрогнула, осознавая, что думаю совсем не об игрушечной балерине, и, неожиданно для себя, озвучила свои страхи вслух:

— Эта балерина прикована к одному месту. Она кружится, ей все хлопают, но она никогда не увидит ничего, кроме этой витрины.

Итан потянул меня за руку и развернул к себе. Я ожидала, что он посмеётся или переведёт всё в шутку, но он пугающе точно понял, что именно я имею в виду.

— Ты не в шкатулке, Хлоя. И ты ничего никому не должна. Я буду напоминать тебе об этом столько, сколько нужно.

Он взял мою вторую руку, а я не могла поверить в реальность происходящего. Ещё две недели назад для меня было пыткой даже заговорить с Итаном, а сейчас не могу представить, как обойтись без него.

Итан словно прочёл мои мысли и медленно наклонился ко мне, давая шанс отстраниться. Его губы коснулись моих — так нежно, будто я была той самой фарфоровой балериной, которой могло навредить любое неосторожное движение. Я прижалась к нему, отвечая на поцелуй, и всё вокруг перестало существовать. Осталось только тепло его пальцев на моей щеке, запах мороза и тихий перезвон механической мелодии.

— Они целуются! Фу-у-у! — раздался вдруг звонкий детский крик, сопровождаемый топотом и заливистым смехом.

Итан поцеловал меня ещё раз и нехотя отстранился. Он тяжело выдохнул, уткнувшись лбом в мой лоб, и на его губах появилась чуть смущенная улыбка. Я скользнула взглядом по стеклу антикварной лавки, и Итан обнял меня сзади.

По ту сторону витрины механический городок продолжал жить своей жизнью. Фарфоровая балерина всё так же бесконечно вращалась на своей ножке в самом центре. Но наши с Итаном тёмные силуэты, слившиеся в один, полностью накрыли её хрупкую фигурку, словно укрывая от всего остального мира. Глядя на нас в отражении, я вдруг с кристальной ясностью поняла: в своей воображаемой шкатулке я уже не одна.

И даже если я не смогу уехать в Нью-Йорк, даже если наши с Итаном пути разойдутся, одно я знала точно — я больше никогда не буду кружиться в одиночестве.