— Это упрощает дело, — кивает Жан. — Дом остаётся ему. Пусть подавится. Сосредоточимся на пекарне. Сколько он вложил на старте?

— Около четверти суммы, — я морщу лоб, вспоминая. — Остальное — мои сбережения и наследство.

Май быстро записывает что-то в блокноте.

— Есть подтверждающие документы? — спрашивает он. — Платёжные поручения, расписки, выписки со счётов?

— Часть у меня дома... то есть в его доме, — поправляюсь я. — Часть — в пышечной. Учетные тетради, квитанции, договоры с поставщиками. Всё в подсобке, в стенном шкафу.

Жан и Май переглядываются.

— Тогда нам нужно съездить в пышечную, — говорит Жан. — Прямо сейчас. Чем быстрее мы соберём документы, тем быстрее я смогу подготовить иск.

— Или предложение о досудебном урегулировании, — добавляет Май. — Практика показывает, что такой человек как господин Лекс передумает требовать свою долю, если поймёт, с кем имеет дело.

— А если не передумает? — спрашиваю я.

Жан улыбается. Нехорошей, острозубой улыбкой.

— Я очень постараюсь его убедить.

Экипаж останавливается у дверей «Сладкой пышки» через полчаса. Вывеска с золотым крендельком поблёскивает на солнце. Вчера я вышла отсюда раздавленной, униженной, нищей. Сегодня возвращаюсь в сопровождении двух драконов, готовых ради меня на все.

Май помогает мне спуститься по ступенькам. Жан открывает дверь моим ключом. Внутри никого, только запах свежей выпечки и муки.

— Подсобка там, — я киваю в сторону двери.

Но Жан не торопится. Он оглядывает зал, витрины, ряды медных сковород и тазов на крючках.

— Красивое место, — говорит он задумчиво.

— Тёплое, — добавляет Май. — Как ты сама.

Я краснею и иду к подсобке. Они следуют за мной.

В подсобке всё ещё витает призрак вчерашнего утра. Я замираю на пороге, глядя на тот самый стеллаж, на котором... В горле встаёт ком.

Жан кладёт руку мне на плечо.

— Не позволяй воспоминаниям испортить это место, — говорит он негромко.

Май подходит с другой стороны. Его пальцы касаются моего подбородка, заставляют поднять голову.

— Мы здесь, — говорит он. — С тобой. Всё остальное — в прошлом.

— Шкаф в углу, — говорю я уже твёрже. — За тем стеллажом с вареньем.

Жан кивает и направляется к сейфу. Май остается рядом со мной.

— Знаешь, — говорит он, и его голос понижается до шёпота, — я смотрю на тебя в этом платье, и думаю только об одном.

— О чём? — мой голос тоже падает до шёпота.

— О том, как оно с тебя снимается.

Он прижимает меня к стеллажу. Банки с корицей и мускатным орехом звякают за моей спиной. Его губы находят мои — жадно, страстно. Не так, как вчера. Вчера он был нежен и нетороплив. Сегодня он спешит, словно никак не может насытиться.

— Май... — выдыхаю я. — Жан же...

— Жан подождёт, — раздаётся спокойный голос из угла. — Я нашёл нужные документы. Мне нужно пять минут, чтобы их просмотреть. У вас есть пять минут.

Я поворачиваю голову. Жан стоит, держа в руках мои бухгалтерские книги, и смотрит на нас строго.

— Пять минут, — повторяет он и тут же погружается в чтение моих записей. — Используйте с умом.

Мая не нужно просить дважды. Он опускается передо мной на колени — прямо там, на мешках с мукой, — и задирает юбку до бёдер. Я ахаю. Его губы касаются внутренней стороны моего бедра, поднимаются выше, оставляя влажную дорожку.

— Мы заменим твои воспоминания на новые, — говорит он.

И приникает ртом ко мне.

Я хватаюсь за стеллаж. Банки звякают. Где-то рядом Жан перелистывает страницы, и от его близости, от понимания, что он все знает, все видит и чувствует, мое наслаждение становится острее.

Май не отрывается от меня ни на секунду. Его язык творит что-то невероятное. Я не могу сдержать стон, запрокидывая голову и облокачиваюсь на стеллаж. Май поднимает мою ногу себе на плечо и продолжает.

— Пять минут истекли, — говорит Жан спокойно, словно ничего не происходит.

Я слышу как он откладывает тетради и подходит ко мне сзади, разворачивает меня и прижимается грудью к моей спине. Его руки обхватывают мою грудь, забираются под корсаж платья, сжимают соски. Его зубы кусают мою шею.

— Ты пахнешь выпечкой, — шепчет он. — Ванилью. Корицей. Сладкая. Как твои пышки.

— Я... я...

— Тсс.

Жан входит в меня, и я вскрикиваю. Он зажимает мне рот ладонью — не грубо, но настойчиво.

— Тише, — говорит он. — Снаружи улица. Если ты будешь кричать, нас услышат. Ты ведь не хочешь, чтобы нам помешали?

Я качаю головой.

Жан начинает двигаться во мне в то время как Май продолжает. Его язык не останавливается ни на секунду. Я задыхаюсь. Глаза закатываются. Мои ноги дрожат, я еле держусь, чтобы не упасть.

— Она близко, — говорит Май, поднимая голову.

Жан убирает ладонь с моего рта и разворачивает моё лицо к себе:

— Смотри на меня. Смотри мне в глаза.

Я смотрю и под его страстным взглядом оргазм накатывает на меня — резкий, слепящий, он прорывается криком, который я не могу сдержать. Жан ловит мой крик губами, целует глубоко, жадно, пока волны удовольствия прокатываются по всему моему телу. Май держит меня, не давая упасть.

Когда я прихожу в себя, то вижу, что вся в муке. Рубашка сбилась. Волосы растрёпаны. Щёки горят. Май прижимает меня в себе и ласково гладит по голове.

Жан стоит в стороне, он поправляет ворот рубашки и возвращается к шкафу.

— Документы в порядке. Здесь всё, что нужно. Можно ехать домой.

В особняк мы возвращаемся с коробкой документов. Жан сразу уходит в кабинет — составлять план сражения. Май остаётся со мной в гостиной.

— Дальше — скучная бумажная работа, — говорит он. — Тебе не обязательно в этом участвовать.

— Это моя жизнь, — возражаю я. — Я хочу участвовать.

Он улыбается.

— Я знал, что ты это скажешь.

Мы заходим в кабинет. Жан уже сидит за столом, обложившись бумагами. Его лицо — маска сосредоточенности. Перед ним разложены мои тетради, квитанции, договоры.

— Отлично, — говорит он, не поднимая глаз. — Май — садись, будешь записывать. Ариана — рассказывай мне о каждом документе. Мне нужно знать всё. Каждую деталь. Каждую сумму. Каждую дату.

Я сажусь в кресло напротив.

— Начинаем, — говорит Жан, и в его голосе слышится азарт охотника. — Завтра твой бывший муж узнает, что такое иметь дело с драконами.

Утро следующего дня начинается с того, что Жан надевает свой лучший костюм. Я никогда не видела его в полном деловом облачении — в основном в домашней рубашке или вовсе без неё. А теперь он стоит посреди спальни, застёгивая на манжетах запонки с чёрным ониксом, и выглядит как воплощение угрозы. Дорогой тёмно-серый костюм сидит идеально. Галстук затянут безупречным узлом. Золотые глаза холодны, как лед.

Май, тоже одетый в строгую рубашку и жилет, подаёт брату кожаный портфель.

— Когда Жан надевает этот костюм, — говорит он мне доверительным тоном, — кто-то неизбежно разоряется.

— Мы вернёмся быстро, — обещает Жан, целуя меня в лоб. — Жди.

Они уезжают в половине девятого. Я остаюсь в особняке — Жан настоял, что мне не нужно присутствовать при разговоре с Лексом. «Ты и так слишком много ему дала, — сказал он. — Теперь его очередь с тобой расплатиться». Я не стала спорить.

Вместо того, чтобы мерять шагами гостиную я иду на кухню и пеку пышки. С карамелью и заварным кремом — те самые, с двойной начинкой, которые должны были быть в том роковом заказе.

Тесто послушно ложится под пальцы. Я раскатываю, вырезаю кружочки, выкладываю начинку, защипываю края. Монотонная работа успокаивает. Но мысли всё равно там — с ними.

Как это будет? Жан обрушит на Лекса юридические доводы, прецеденты, параграфы? Или просто посмотрит своим драконьим взглядом и скажет: «Подписывай»?

Я усмехаюсь, представляя лицо Лекса. Он привык быть главным. Привык, что я всегда уступаю. А теперь против него — двое, которые не уступают никому.