Я беру конверт. Смотрю на гербовую печать. Откладываю в сторону.

— Я не пошла в суд, — говорю я. — Я должна была там быть.

— Ты была там, где тебе нужно быть, — говорит Жан. — Здесь. В безопасности. С ребёнком.

— С детьми, — поправляет Май. — Если верить нашей интуиции.

— С детьми, — соглашается Жан. — И ты нужна им живая и здоровая. А не падающая в обморок в зале суда.

Я вздыхаю.

— Я просто хотела увидеть лицо Орсона. Когда его признают виновным.

— Он не смотрел ни на кого, — говорит Май. — Только на Корнелиуса. Всё заседание. Даже когда приговор зачитывали.

— А Корнелиус?

— Корнелиус смотрел на него. И молчал.

Я представляю себе эту сцену. Двое бывших партнёров. Один — разрушенный и раздавленный. Другой — стоящий на руинах того, что они когда-то строили вместе. Пятнадцать лет ненависти. И финал — в зале суда.

— Дело закрыто, — говорю я.

— Закрыто, — подтверждает Жан.

Мы сидим в тишине. За окном опускается ночь. Я думаю о том, что завтра откроется пекарня Корнелиуса. Что Рури снова будет ворчать на покупателей. Что Линнея испечёт новую партию пышек. Что жизнь продолжается.

Мои руки лежат на животе. Я пока ещё ничего не чувствую — слишком рано. Но я знаю, что там, внутри меня уже зреет нечто новое и прекрасное. Наше чудо.

— О чём думаешь? — спрашивает Май.

— О том, что я чуть не потеряла всё это, — говорю я. — Репутацию. Пышечную. Вас. Если бы меня признали виновной...

— Тебя бы не признали, — говорит Жан. — Мы бы не допустили этого.

— Спасибо. — Я смотрю на него. — Я просто... я никогда не думала, что счастье может быть таким хрупким.

— Оно не хрупкое, — Май берёт мою руку. — Оно просто требует защиты. И для этого у тебя есть мы.

— И у нас есть ты, — добавляет Жан.

В камине трещит огонь. Я закрываю глаза, чувствуя себя самой счастливой женщиной во всем мире.

Ариана

Я просыпаюсь от того, что за окном поют птицы.

Это первое, что я замечаю. Второе — что в доме подозрительно тихо. Ни топота маленьких ног, ни звонкого смеха, ни требовательного крика «мама!». Тишина. Редкая, почти невозможная тишина, которая бывает только тогда, когда кто-то увёл детей с собой, чтобы дать мне отдохнуть.

Я приподнимаюсь на локте. Простыни рядом со мной пусты — значит, мои мужья уже встали. Сквозь приоткрытую дверь доносится приглушённый разговор и тихое хихиканье. Детское.

Я улыбаюсь, откидываюсь на подушки и позволяю себе ещё немного побыть в этом тёплом, полусонном состоянии. За окном — лето. Ветер колышет лёгкие занавески, и они наполняются солнцем, как паруса. Пахнет цветущей яблоней — той самой, что Май посадил в год, когда родились дети. Он говорил тогда, что яблоня будет расти вместе с ними, и оказался прав. Дерево уже выше меня, а у его корней, сколько я помню, всегда валяются игрушечные лопатки, куклы и забытые кем-то деревянные дракончики.

Дракончики, которых Жан вырезал сам. Он сказал, что его дочь не будет играть с купленными в лавке игрушками. Она будет играть только с теми, которых сделал её отец.

Мне до сих пор кажется, что всё это сон. Что вот-вот я проснусь в своей старой квартирке, где десять лет прожила с Лексом, где по ночам было так тихо, что хотелось выть. Где не было ни драконов, ни детей, ни счастья.

А потом я слышу топот.

— Мама! Мама, ты уже проснулась?! — дверь распахивается, и на кровать запрыгивают двое: сначала Элина, быстрая, как молния, с растрёпанными тёмными кудряшками и золотыми глазами отца. Потом Эйдан, он всегда чуть медленнее, но основательнее сестры.

— Тише, тише! — за ними в спальню входит Май, держащий в руках полотенце. — Мама ещё не проснулась.

— Она проснулась! — возражает Элина, забираясь мне на колени. — Она улыбается!

— Она всегда улыбается, когда видит нас, — солидно замечает Эйдан, усаживаясь рядом. Ему четыре года, но иногда он рассуждает как маленький старичок. В этом весь Эйдан — серьёзный, вдумчивый, с манерами Жана. Зато Элина — чистая стихия, как и её второй отец. Быстрая, шумная, неудержимая.

— И что вы уже успели натворить? — спрашиваю я, обнимая обоих.

— Мы пекли блинчики! — сообщает Элина. — С папой Маем! И у нас получилось! Почти!

— Почти? — я поднимаю бровь.

— Эйдан разбил яйцо, — шепчет Элина заговорщицки. — Прямо на пол.

— Я не разбил! — возмущается Эйдан. — Оно само выскользнуло!

— Конечно, само, — Май подходит ближе и целует меня в висок. — Яйца всегда сами выскальзывают, когда их держат слишком крепко.

— Я не слишком крепко!

— Ты сжал его, как дракон сжимает добычу, — фыркает Элина. — Папа Жан говорит, что у тебя хватка дракона.

— А у тебя — болтливость сороки, — парирует Эйдан.

— Дети, — мягко говорит Май. — Мама ещё не завтракала. Дайте ей встать.

— Мы принесли тебе блинчики! — Элина снова подпрыгивает на кровати. — Самый красивый блинчик — тебе! Папа Жан сказал, что ты заслужила!

Я смеюсь. Дети, их шум, их споры, их объятия — всё это такое живое, такое настоящее, что иногда у меня перехватывает дыхание от благодарности. Я обнимаю их обоих, прижимаю к себе, вдыхаю их запах — сладкий, молочный, с примесью муки и ванили. Мои дети. Наши дети.

— Идите, — говорю я. — Я сейчас спущусь. Только умоюсь.

— Мы будем ждать! — кричит Элина, спрыгивая с кровати. Эйдан слезает следом — аккуратно. Май уводит их, и я слышу, как они топают по лестнице, споря о том, у кого блинчики получились красивее.

Я встаю, подхожу к окну. Внизу, в саду, Жан возится с цветами в саду. Элина подбегает к нему, что-то кричит, и он поднимает её на руки — так легко, словно она ничего не весит. Эйдан стоит рядом, показывает на цветы. Жан что-то ему объясняет, и я вижу, как сын сосредоточенно кивает.

Мои мужья. Мои дети. Мой дом.

Я смотрю на них и думаю о том, что было бы, если бы тем самым дождливым утром я не повезла заказ драконам. Если бы струсила. Если бы осталась плакать в подсобке над мешками с мукой. Если бы не переступила порог «Золотой жилы».

Ничего бы не было. Ни этой яблони, ни этих смеющихся детей, ни этой тишины, наполненной счастьем. Ни Жана с его ворчливой нежностью. Ни Мая с его бесконечным терпением и доброжелательностью. Ни этой жизни, которая оказалась больше, чем все мои мечты.

Я умываюсь, набрасываю халат и спускаюсь вниз. В кухне пахнет блинами, топлёным маслом и тем самым, неуловимым ароматом, который бывает только в доме, где живёт счастливая семья. Май переворачивает блинчики на сковороде, дети сидят за столом, болтая ногами, а Жан стоит у окна с чашкой чая.

— Доброе утро, — говорю я.

Он оборачивается и улыбается.

— Доброе утро, — отвечает он. — Как спалось?

— Хорошо. Птицы разбудили.

— Это не птицы, — фыркает Май. — Это твои дети.

— Наши дети, — поправляю я.

Я сажусь за стол. Элина тут же придвигает ко мне тарелку с блинчиком — кривым, но покрытым таким количеством мёда, что тарелка почти прилипла к столу.

— Это тебе, мама, — говорит она с гордостью. — Я сама поливала!

— Сама? — я смотрю на лужу мёда. — А папа Май помогал?

— Эйдан держал банку! — признаётся Элина. — Но поливала я!

— И поэтому мёд везде, — добавляет Эйдан. — Даже на потолке.

— На потолке?! — Май оборачивается от плиты.

— Немножко, — успокаивает Элина.

Я смеюсь. Смеюсь так, что слёзы выступают. Потому что это и есть моя жизнь и я ни на что ее не променяю.

Жан садится рядом со мной, кладёт руку на спинку моего стула.

— Ты счастлива? — спрашивает он тихо.

Я смотрю на него. На Мая, который накладывает блинчики детям. На Элину, которая смеётся, показывая Эйдану язык. На сына, который делает вид, что ему совершенно не смешно, но глаза у него сияют.

— Да, — говорю я. — Очень.

Он наклоняется и целует меня в висок.

— Вот и хорошо, — говорит он. — Потому что мы тоже.

Май ставит передо мной чашку чая — зелёного с жасмином, как я люблю. Садится с другой стороны. Дети продолжают щебетать, спорить, смеяться. За окном шумит яблоня. Ветер приносит запах цветов и свежескошенной травы.