Колокольчик над дверью звякает весело и беззаботно. Я вхожу в свою пышечную, на ходу разматывая шарф. За окном моросит противный осенний дождь, но внутри тепло и уютно. Пахнет корицей и свежей выпечкой.

Сегодня важный день. Вчера вечером пришёл курьер из «Золотой жилы» и принёс заказ от близнецов-драконов, владельцев старейшей и самой знаменитой юридической конторы нашего города.

Пять коробок по десять пышек с двойной начинкой и золотой пудрой должны быть готовы к полудню.

У меня до сих пор сладко замирает сердце, когда я об этом думаю. Такой заказ — это не просто деньги. Это имя, репутация на долгие годы. Если близнецам из особняка на холме понравится моя выпечка, о «Сладкой пышке» заговорит весь город.

Но сначала надо всё приготовить. И одной мне не справиться — это ясно как день.

— Амалия! — зову я, вешая плащ. — Ты уже здесь?

Тишина.

Я хмурюсь. Моя помощница опять опаздывает. Уже третий раз за две недели. И это при том, что мой муж Лекс лично за неё поручился, когда устраивал племянницу своего бывшего сослуживца. «Дай ей шанс, Ари. Девочке нужно освоиться. Из неё выйдет толк».

Толк пока не вышел. Зато вышли два погнутых противня, несколько перепутанных заказов и недостача, которую я вычту из жалования этой неумехи. Но я пока терплю ради мужа и его спокойствия.

Из подсобки доносится шорох.

Ага. Значит, всё-таки она пришла. Может, совесть проснулась, решила без напоминаний взяться за работу? Я толкаю дверь в подсобное помещение, уже открывая рот, чтобы сказать: «Амалия, нам сегодня горы сворачивать...»

И застываю. Воздух вышибает из лёгких, будто меня ударили под дых.

Там, при тусклом свете лампочки без абажура, стоит Амалия, оперевшись руками на стеллаж заставленный мешками с сахарной пудрой, изюмом и орехами и склянками с красителями. Ее платье расшнуровано спереди так, что видна грудь, юбка задрана, обнажая белые сильные бедра, а стеллаж трясется и позвякивает, потому что сзади к моей помощнице пристроился мой муж и вовсю имеет ее, сжимая эти белые бедра своими крепкими руками. Он рычит от страсти и покрывает поцелуями ее обнаженное плечо, а она двигается в такт ему и негромко постанывает. Они оба так увлечены, что не замечают, что дверь открылась.

Первым меня видит Лекс.

— Чёрт.

Это всё что он говорит при виде меня. Как будто клиент не вовремя зашёл, а не жена застукала его с любовницей.

Амалия оглядывается, взвизгивает и принимается запахивать платье. На её щеках играет румянец, но в глазах я не вижу ни страха, ни стыда. Только досаду, что им помешали.

— Госпожа Ариана... — лепечет она, поправляя юбку. — Я... Мы не...

— Замолчи.

Лекс поправляет рубашку, застёгивает ремень на штанах. Движения спокойные, размеренные. Этот человек только что разрушил наш брак, а выглядит так, словно вообще ничего не случилось.

— Я всё объясню, — говорит он.

— Что именно? — Я смотрю на них не мигая. В груди растёт ледяная пустота. — Что ты спишь с девчонкой, которую сам попросил меня взять на работу? Что ты трахаешь её в моей пышечной, пока я еду через весь город под дождём?

— Это вышло случайно.

— Случайно? — Я усмехаюсь, хотя смех горький, как полынь. — Ты хотел помочь ей что-то достать с верхней полки и случайно не заметил, что на тебе нет штанов, а у нее юбка задралась?

Амалия всхлипывает, прижимает ладони к щекам. Впрочем, это выглядит настолько фальшиво, что я не верю.

— Ты уволена, — говорю я, не глядя на неё. — Забирай свои вещи и убирайся.

— Госпожа Ариана, пожалуйста...

— Вон. Пока я не вышвырнула тебя силой.

Амалия идет к выходу. У двери на миг задерживается и во взгляде её полыхает что-то злое, торжествующее. Словно она ждала этого. Словно всё идёт по плану.

Колокольчик звякает. Девушка уходит.

Лекс стоит, прислонившись к стене. Руки в карманах. Спокойный. Уверенный.

— Ну и что теперь? — спрашивает он лениво.

— Развод.

— Согласен.

Так просто. Одно слово. Ни уговоров, ни попыток что-то объяснить. Просто «согласен». Будто ждал, когда я это предложу.

— Но как же наша пышечная? — Он поднимает бровь в притворном сочувствии. — Ты же помнишь, что я вложил в неё деньги, когда мы начинали. Половина стоимости — моя. Если хочешь оставить бизнес себе — выплати мою долю и разойдемся. Или выставим на продажу и поделим деньги.

Я молчу. Губы дрожат, но я сжимаю их, чтобы не выдать своих чувств.

Лекс отлипает от стены и делает шаг к двери. Потом останавливается и бросает через плечо:

— Кстати, раз уж ты хочешь развода — домой можешь не возвращаться. В моём доме тебе больше не рады. Я сам соберу твои вещи. Заберёшь их завтра.

У меня перехватывает дыхание. Дом ведь действительно его. Если в пышечную я вложила почти все своё приданное, то дом полностью принадлежит Лексу.

— И ещё, — добавляет он, окидывая меня медленным оценивающим взглядом. Таким, каким смотрят на вещь, которая надоела. — Может, оно и к лучшему. Похудеешь наконец. А то за десять лет ты себя так запустила, что смотреть страшно. Думаешь, я просто так к Амалии ушёл? Да я не могу больше видеть рядом с собой такую мерзкую толстуху. Ты не знаешь, что значит для мужчины молодое красивое тело.

Лекс не дожидается ответа. Просто усмехается и выходит. Колокольчик звякает снова.

Тишина. Я остаюсь в подсобке одна.

Сначала я не плачу. Просто стою и смотрю в одну точку. В груди разбухает такая боль, что не вздохнуть. Десять лет. Десять лет я любила этого человека. Доверяла ему. Готовила ему его любимые пышки с вишней. Готовила, убирала, заботилась о нем. А он только ждал повода уйти к другой, помоложе?

Слёзы приходят, когда я опускаюсь на мешки с мукой и закрываю лицо руками. Плечи трясутся. Я плачу громко, навзрыд, не сдерживаясь — всё равно никто не услышит, никто не увидит. Плачу о разрушенном браке, о своей глупой доверчивости, о годах, выброшенных в трубу. О том, что мне даже домой нельзя вернуться. О том, что моя любимая пышечная — моё детище, моя мечта — может уплыть из рук к этому мерзавцу, который даже ни единого гвоздя здесь не забил за все эти годы.

Сколько я так сижу? Полчаса? Час? В ушах стучит. Глаза опухли. Нос заложило.

А потом где-то вдалеке часы бьют десять.

Я вздрагиваю.

Десять утра.

В полдень драконий заказ должен быть готов и доставлен. Пять коробок. Пышки с двойной начинкой. Золотая пудра. Что бы у меня ни случилось сегодня, каким бы туманным ни было мое будущее, сейчас я не имею права подвести заказчиков. Срыв невозможен. Отказать драконам — значит нажить врагов, с которыми не справится ни один суд.

Я вскакиваю на ноги. Вытираю лицо рукавом. Смотрю на своё заплаканное отражение в медном тазу.

Сама. Я всё сделаю сама.

Нет у меня больше мужа. Нет помощницы. Нет денег нанять кого-то прямо сейчас. Нет даже дома, куда можно вернуться. Но есть две руки, скалка, печь и десять лет опыта.

Я иду на кухню.

Здесь тихо. Тесто, поставленное с вечера, подошло и дышит в кастрюле, прикрытое полотенцем. Дрожжевой дух смешивается с ароматами заготовленных заранее специй. Я мою руки ледяной водой, затягиваю передник и встаю к столу.

Пальцы ещё дрожат. Но работа всегда меня спасала. Когда умерла мама — я пекла. Когда не ладилось с деньгами — пекла. Тесто успокаивает. Оно требует рук, тепла, внимания. Оно не предаёт. Работая с тестом я привыкла не думать ни о чем, кроме дела. Тесто все чувствует. Поэтому даже сейчас, когда мой привычный мир рухнул у меня на глазах, приступив к работе я успокаиваюсь и не допускаю ни одной лишней мысли.

Раскатать. Вырезать кружочки. Выложить начинку. Защипнуть края. Масло уже кипит в большом медном чане. Пышки ложатся в золотую пену, шипят, надуваются, подрумяниваются. Одна партия, вторая, третья...