Нужен был иной подход — не отрицание пути отца, а его переосмысление.

— Мой отец построил армию, экономику и репутацию страны, способной постоять за себя, генерал, — сказал он, тщательно подбирая слова, — и я не намерен разбазаривать это наследие. Но показать зубы — не значит бросаться в драку с тремя противниками одновременно, не разобравшись, кто из них действительно враг, а кто просто напуган не меньше нас самих.

Осторожность, которую вы принимаете за слабость, — это как раз то оружие, которого моему отцу порой не хватало: умение выбирать время для удара, а не наносить его при первой обиде.

Это была не совсем ложь — скорее переформулировка, попытка встроить свою логику в рамки, которые Ресквин мог бы принять, не считая их предательством всего, чему он служил долгие годы, — и Дмитрий видел, как генерал, всё ещё не убеждённый до конца, тем не менее чуть смягчил напряжённую линию плеч.

— Я не разделяю вашей уверенности, ваше превосходительство, — сказал он наконец, — но вы верховный правитель, и решение остаётся за вами. Позвольте лишь заметить: чем дольше мы медлим, тем больше времени у Бразилии, чтобы укрепить свои позиции в Уругвае. Осторожность имеет цену, как и решительность.

— Согласен, — сказал Дмитрий. — Поэтому я не намерен медлить бесконечно. Письмо Митре — не отказ от защиты Уругвая, а попытка защитить его так, чтобы не остаться в одиночестве против троих.

Дайте мне время, генерал, чтобы разыграть эту партию до конца, прежде чем убеждать меня, что единственный ответ — немедленная война.

Ресквин коротко склонил голову — не полное согласие, но признание того, что спор на сегодня закончен, — и вышел, оставив Дмитрия одного с тяжёлым осознанием того, что разговор этот, каким бы ровным он ни казался снаружи, был лишь первым из многих, в которых ему предстояло раз за разом отвоёвывать право на осторожность у людей, для которых осторожность самой природой своей выглядела как измена памяти покойного отца и всему, чему их учили с детства.

Он подошёл к окну, глядя на тот же плац, где вчера утром маршировали шеренги, полные того самого духа, что так поразил его накануне, — и думал о том, что настоящая война, которую ему предстояло вести в ближайшие недели, развернётся не на границе с Бразилией, а здесь, во дворце, в кабинетах и на военных советах, где каждое слово против традиционного курса будет стоить ему доверия людей, чья поддержка была нужна ему не меньше, чем оружие и порох, о которых беспокоился Мендес.

«Если я хочу выиграть эту войну, — подумал он, — прежде мне придётся выиграть куда более трудную битву — за собственное право принимать решения, которые кажутся всем вокруг слабостью, но на деле — единственный шанс не повторить катастрофу, которую я помню слишком хорошо, чтобы позволить себе роскошь чужой гордости».

После ухода Ресквина Дмитрий ещё долго стоял у окна, пытаясь унять то тревожное, зудящее чувство, что оставляет после себя любой спор, в котором ты не до конца уверен в собственной правоте, — не потому что сомневался в стратегии, а потому что ясно видел: с каждым таким разговором он тратит невидимый, но конечный запас доверия, накопленный настоящим Лопесом за годы жёсткого, предсказуемого правления.

Сколько ещё подобных бесед он сможет выдержать, прежде чем осторожность, которую он выдавал за мудрость, начнут читать как нерешительность — или, того хуже, как явный, необъяснимый разрыв с человеком, которым Лопес был ещё три дня назад?

В дверь постучали — на этот раз действительно постучали, коротко и деловито, — и на пороге возник Мендес, держа под мышкой тот самый список, что Дмитрий просил составить накануне.

— Не вовремя, ваше превосходительство? — спросил он, заметив, видимо, что-то в выражении лица Дмитрия, не укрывшееся от его внимательного взгляда.

— Вовремя, — сказал Дмитрий, жестом приглашая его сесть. — Мне сейчас как раз нужно что-то конкретное, а не очередной спор о принципах.

Мендес разложил на столе два листа — Дмитрий заметил, что они были исписаны разным почерком, будто составлялись в разное время и с разной степенью откровенности.

— Здесь то, что можно обсуждать открыто, — сказал он, указывая на первый лист. — Станки для нарезного производства — три основных поставщика в Европе, английские дороже, но надёжнее; бельгийские дешевле, но с долгой доставкой.

Специалисты — я нашёл двух инженеров, готовых приехать по контракту, оба сейчас в Буэнос-Айресе, можно списаться через тамошнего консула. Селитра и сера — здесь хуже, ближайшие надёжные поставки идут через Чили, а это значит либо морем вокруг всего континента, либо сухим путём через горы, и второе почти невозможно для тех объёмов, что нам нужны.

Дмитрий пробежал глазами список цифр, названий компаний, приблизительных сроков доставки — всё это складывалось в картину куда более обнадёживающую, чем вчерашний разговор о полной технической отсталости, но и куда более уязвимую перед лицом единственной реальной угрозы: морской блокады, которую, стоило Бразилии решиться на неё, некому и нечем было бы прорвать.

— А второй лист? — спросил он, хотя уже догадывался, что там.

Мендес чуть помедлил, прежде чем подвинуть второй, куда более короткий список через стол.

— Это те, о ком мы говорили вчера, — сказал он тихо. — Люди на должностях, которые не по силам их знаниям. Я включил только тех, в ком уверен полностью, — и, простите мою осторожность, ваше превосходительство, оставил вопрос, что с этим списком делать, целиком на ваше усмотрение. Я не хочу знать, кого вы решите отстранить, а кого нет, — только чтобы список существовал и был у вас под рукой, когда придёт время.

Дмитрий пробежал глазами несколько фамилий — большинство ничего не говорили ни ему, ни чужой памяти Лопеса, но при одном имени, третьем в списке, он на мгновение замер: полковник, отвечавший за снабжение центрального гарнизона, — тот самый пост, чья некомпетентность, если верить смутным обрывкам его исторических знаний, сыграла роковую роль в первые же месяцы будущей кампании, обернувшись катастрофической нехваткой провианта на марше.

«Вот и первое доказательство, что список Мендеса — не просто перестраховка чиновника, а действительно ценная информация», — подумал Дмитрий, откладывая лист в сторону, туда, где уже лежала стопка бумаг, помеченных им самим как требующие отдельного, тщательно продуманного решения.

— Хорошо, — сказал он. — Это останется между нами до тех пор, пока я не решу, как действовать. Меняя людей на таких постах резко, без видимой причины, я рискую вызвать больше подозрений, чем пользы, — значит, придётся находить поводы, а не просто увольнять.

— Мудро, ваше превосходительство, — сказал Мендес, и на этот раз в его голосе прозвучало не удивление, как в первый день, а нечто более спокойное — привычка человека, начавшего постепенно доверять новому, непривычному стилю правления. — Позвольте один вопрос, если он не покажется дерзким.

— Спрашивайте.

— Вы говорите обо всём этом — о станках, о списке, об осторожности с Митре, — как человек, который уже видел, чем кончается противоположный путь. Не как человек, который его боится, а как человек, который его знает.

Дмитрий встретил взгляд Мендеса — прямой, проницательный, лишённый и подобострастия, и той настороженности, что читалась во взглядах остальных, — и на мгновение почувствовал почти непреодолимое искушение сказать правду, хотя бы часть её, этому единственному за три дня человеку, который, кажется, был готов принять любую правду, лишь бы она была подкреплена делом, а не пустыми словами.