Я уставилась на него удивлённо. Он реально хотел открыть такую секцию?

Он продолжил осторожно:

— Не сейчас решил, не думай. Не из-за жалобы. Просто знай: если ты захочешь уйти из школы, это не будет в никуда. Но я не буду оформлять тебя как «мою девушку». Будет договор, ставка, обязанности, свобода тренерской программы. И если хочешь всё будет через управляющего, чтобы я не был твоим начальником напрямую.

Я смотрела на него.

Он всё-таки думал об этом.

— Мне нужно время, — сказала я.

— Конечно.

— И я не хочу уходить, будто меня выгнали.

— Тогда не уходи так. Заверши год. Докажи, что Илья получил оценку честно. А потом уйди сама. Туда, где тебя будут ценить.

У меня защипало глаза.

— Ненавижу, когда ты говоришь правильно.

Я встала. Он подошёл ближе.

— Можно? — спросил он.

И просто раскрыл руки, и я шагнула к нему сама.

Он обнял крепко, спокойно. Я уткнулась лбом ему в грудь и выдохнула.

— Я не сломаюсь, — сказала я глухо.

— Знаю.

— И ты не будешь воевать за меня.

За стеклом Илья поднял голову, увидел нас и резко сделал вид, что изучает лестницу.

Я очень хотел найти автора анонимки.

Так хотел, что пальцы чесались позвонить трём людям, которые за сутки выяснили бы, кто, откуда и зачем. Но Аля сказала «не надо». И если я собирался доказать, что слышу её, приходилось не делать того, что умею лучше всего.

Вместо войны я занялся документами.

Просто попросил Свету официально написать заявление на пересдачу нормативов и согласие на дополнительные занятия вне школы. Поднял все квитанции переводов за тренировки в ДК. Составил таблицу прогресса Ильи: даты, результаты, видео, где он бежит, отжимается, подаёт.

Света, узнав про жалобу, сначала хотела сама идти в школу и выцарапать глаза этой советской ведьме.

— Не пойдёшь, — сказал я.

— Это моего сына касается!

— Поэтому и не пойдёшь. Напишешь спокойно, что претензий к учителю не имеешь, оценка исправлена после пересдачи, занятия оплачивались добровольно и вне школы.

— Макс, ты сейчас такой разумный, что страшно.

— Сам боюсь.

Илья сидел рядом, слушал и мрачнел.

— Это из-за меня? — спросил он.

Мы со Светой одновременно замолчали.

— Нет, — сказал я.

— Из-за оценки же.

— Из-за взрослых, которые любят лезть не в своё дело.

— А Алевтину Сергеевну могут уволить?

— Не должны.

— А если уволят?

Я посмотрел на племянника. Он был испуган за неё.

— Тогда она всё равно будет тренером, — сказал я. — Хорошие тренеры без работы не остаются.

Илья кивнул.

— Я хочу заниматься у неё дальше.

— Будешь. Если будешь учиться.

— Я уже математику подтянул.

— На четвёрку?

— На три с плюсом.

— Позор семьи.

— Дядь!

Но он улыбнулся.

Комиссия по жалобе оказалась фарсом.

Галина Петровна, завуч, классная руководительница, Света, Аля и я. Я сидел молча, потому что обещал. Аля держалась ровно. Света читала своё заявление.

— Претензий к Алевтине Сергеевне не имею. Считаю, что мой сын получил оценку честно, после фактического улучшения результатов. Дополнительные занятия проводились по моей просьбе и с моего согласия.

Завуч листала распечатки.

— Результаты действительно улучшились.

Классная руководительница добавила:

— Илья стал активнее. По математике пришёл на консультацию сам. По английскому сдал словарный диктант на четыре.

Я едва не прослезился.

Мой оболтус становился человеком.

Галина Петровна поджала губы.

— Вопрос личных отношений остаётся.

Аля подняла подбородок.

— Моя личная жизнь не обсуждается в комиссии по успеваемости ученика. Если у администрации есть претензии к моей работе, прошу оформить их письменно.

Я влюбился в неё заново.

Прямо там, под портретом Ломоносова.

Директор посмотрела на неё, сжав губы.

— Замечаний к педагогической части на данный момент нет. Но я настоятельно рекомендую соблюдать профессиональную дистанцию.

— Разумеется, — сказала Аля.

Комиссия закончилась ничем.

То есть победой.

В коридоре Света вдруг обняла Алю.

— Спасибо вам за Илюшу.

Аля растерялась так мило, что мне захотелось утащить её из школы немедленно.

— Он сам старается.

— Потому что вы в него поверили.

Илья, который ждал у кабинета, буркнул:

— Мам, не позорь.

— Молчи, спортсмен, — сказала Света.

Аля засмеялась.

Я стоял рядом и понимал: вот она, семья. Громкая, неудобная, местами бестактная, но настоящая. И я хотел, чтобы Аля была в ней не гостьей.

Но не сейчас.

Сначала ей нужно было выбрать себя.

Аля

После комиссии я впервые вышла из школы не с ощущением выжатого лимона.

Я не сбежала, не спряталась за Макса.

Не дала им сделать из меня виноватую девочку, которая должна оправдываться за то, что у неё есть личная жизнь.

Макс ждал через дорогу, возле своей машины. Дистанцию соблюдал. Я заметила и улыбнулась.

Он тоже улыбнулся, но подходить не стал. Только поднял телефон и написал:

«Горжусь тобой. Можно подойти или сегодня тренер кусается?»

Я посмотрела на экран, потом на него.

«Тренер кусается всегда. Подойти можно.»

Он перешёл дорогу так быстро, будто только этого и ждал, но остановился в двух шагах.

— Аля, я тут кое-что сделал. Без твоего согласия, но не за тебя. Скорее... подготовил информацию.

— Егоров.

— Сейчас будешь ругаться. Но сначала послушай. Я попросил управляющего посчитать, во сколько обойдётся запуск женской волейбольной секции. Просто цифры. А ещё поговорил с юристом, как оформить тренера так, чтобы он не зависел от моей прихоти.

— Тренера?

— Тебя. Если захочешь.

Я скрестила руки на груди.

— И как же оформить тренера, чтобы он не зависел от твоей прихоти?

— Через отдельный договор с клубом, KPI не по продажам абонементов, а по посещаемости, безопасности и спортивному прогрессу. Бюджет на инвентарь утверждается заранее. Любые изменения расписания — только с твоим письменным согласием. И у тебя право отказа от рекламных активностей, если они мешают тренировочному процессу.

Я молчала.

Потому что хотела ругаться, а он, зараза, подготовился.

— Ты это всё сам придумал?

— Юрист помог. И Леночка. Она сказала, что если я ещё раз полезу в твою работу как бульдозер, она уволится и уйдёт к конкурентам.

— Умная женщина.

— Очень. Я ей премию выписал.

— За то, что она тебя воспитала?

— За вклад в моё выживание.

Я рассмеялась, хотя собиралась быть грозной.

— Макс, я не сказала да.

— Я знаю.

— И не скажу, пока не пойму, что ухожу не к тебе, а к себе.

— Это честно.

Он достал из папки один лист и протянул мне.

— Это не договор. Просто описание проекта. Можешь порвать, можешь почитать, можешь забыть в сумке. Я не спрошу.

Я взяла лист.

Вверху было написано: «Рабочая концепция женской волейбольной программы “Высота”».

Высота.

— Почему «Высота»?

— Потому что ты всё время поднимаешь людей выше, чем они сами про себя думают.

Я отвернулась.

— Слишком красиво говоришь.

— Страдал всю ночь.

Я сама шагнула ближе, ткнулась лбом ему в плечо прямо на улице, где могли пройти коллеги, ученики, кто угодно.

— Только минуту, — пробормотала я.

— Сколько нужно.

— Минуту, Егоров.

— Есть, тренер.

Он стоял спокойно, укрывая меня от ветра своей широкой спиной, а я держала в руке лист с будущим, которое ещё боялась назвать своим.

Через неделю Макс всё-таки сорвался.

Из-за Ильи.

Тот пришёл на дополнительную тренировку злой, с наушником в одном ухе и лицом «все достали». Я сразу поняла: что-то случилось. Он разминался кое-как, на замечания отвечал коротко, мяч принимал так, будто мстил ему за существование.