Павел продолжил не сразу. Он сложил большие ладони на коленях и некоторое время смотрел на них, будто слова требовалось сначала найти там, среди старых шрамов и трещин. — Ты очень стараешься быть моей Лидкой, — произнёс он наконец. — Это я вижу. Стараешься помнить, что она должна помнить, спрашиваешь осторожно, когда не знаешь, отвечаешь так, чтобы мне не больно было. Даже шарф теперь вяжешь сбоку, хотя тебя этот узел раздражает.

Александра невольно коснулась шарфа.

Павел заметил. — Вот. Лидка бы сейчас сказала, что я старый зануда и сама знает, как ей шарф носить. Потом ещё назло неделю бы завязывала спереди.

— Я тоже могу.

— Можешь. Но не сделала.

Она хотела пошутить.

Не получилось.

— После травмы люди меняются.

— Меняются.

— Теряют память.

— Теряют.

— Тогда в чём проблема?

Павел поднял глаза. В них не было злости, только усталость человека, который несколько дней убеждал себя в одном объяснении и в конце концов понял, что объяснение требует слишком много усилий. — Проблема в том, что память у тебя не пустая. Ты помнишь мой ремень на старом ружье, Волчий ход, запах сторожки, иногда даже слова вспоминаешь, которых я тебе не рассказывал. А потом смотришь на меня так, как Лидка никогда не смотрела.

Александра почувствовала, как пересыхает во рту. — Как?

— Как взрослая женщина на старого человека, которому боится причинить боль.

Она замерла.

Павел продолжил тише: — Дочка на отца так не смотрит, даже когда ей двадцать пять. Она может жалеть, злиться, бояться за него. Но не выбирает каждое слово так, будто перед ней чужая жизнь, которую надо не сломать.

Александра больше не могла смотреть в сторону. Всё, что они прятали от Вайса, Савельева, случайных людей и даже от самих себя, вдруг оказалось в простой комнате между винтовкой, старым столом и открытой дверью.

— Ты думаешь, я немецкий агент? — спросила она, хотя знала ответ.

Павел качнул головой. — Нет.

— Что я убила Лидию?

Старик вздрогнул, но снова покачал головой. — Если бы убила, не помнила бы то, чего кроме неё никто не видел. И не боялась бы этого вопроса сильнее меня.

Александра стиснула пальцы.

Павел посмотрел на неё и впервые за всё время произнёс не «Лидка», не «дочь» и не фамилию. — Как тебя зовут? — спросил он очень спокойно, не повышая голоса, а потом добавил, словно боялся, что она снова спрячется за официальным именем: — Не в документах. Тебя.

Несколько секунд Александра слышала только собственное дыхание. Этот вопрос уже задавали. Немцы. Савельев. Громов. Всякий раз ответ зависел от того, сколько правды можно позволить собеседнику. Но сейчас перед ней сидел человек, который имел на Лидию больше права, чем кто-либо из них, и именно ему Александра до сих пор врала больше всех.

— Александра, — сказала она.

Павел не изменился в лице.

Только пальцы на шапке сжались.

— Александра, — повторил он медленно, пробуя имя.

Она кивнула. — Александра Морозова.

— Морозова.

— Да.

— Откуда?

Вот теперь начиналась часть, для которой нормального ответа не существовало. Александра встала, прошлась до окна и вернулась, не потому что это помогало думать, а потому что сидеть оказалось невозможно. — Из другого времени, — сказала она и увидела, как Павел чуть нахмурился. — Не другой страны. Не немецкой школы. Не тайной части. Я жила… потом. Много лет после этой войны.

Старик смотрел молча.

— Насколько потом?

— Очень.

— Сколько тебе лет?

Александра усмехнулась без веселья. — Сорок один.

Павел посмотрел на лицо своей двадцатипятилетней дочери.

— Тебе?

— Мне. Александре.

— А ей двадцать пять.

— Да.

Он провёл ладонью по бороде и некоторое время сидел неподвижно. — И ты хочешь сказать, что однажды уснула там, а проснулась здесь?

— Почти. Последнее, что помню из своей жизни, — другой мир вокруг. Машины без лошадей, дома выше любых здешних, телефон, который помещается в руке и умеет больше вашего штаба. Потом открыла глаза возле сторожки. Екатерина мертва. Я в теле Лидии. С её лицом, её руками и кусками её памяти.

Павел слушал. Не перебивал. От этого становилось только хуже.

— Где Лидия? — спросил он наконец.

Вот этот вопрос Александра ненавидела с первого дня.

— Не знаю.

Павел закрыл глаза.

Она продолжила, потому что молчать теперь было трусостью: — Я не знаю, умерла ли она. Не знаю, оказалась ли где-то ещё. Не знаю, существую ли я здесь вместо неё или вместе с ней. Иногда память приходит так, будто моя. Иногда я чувствую вещи, которых не могла знать. Иногда совсем ничего. Если бы знала, как вернуть её, я бы сказала.

Старик сидел, опустив голову.

Александра смотрела на его руки и впервые подумала, что сейчас может потерять его по-настоящему. До этого Павел был отцом Лидии, человеком из чужой жизни, который почему-то начал становиться частью её собственной. Теперь достаточно одного слова — «уходи» — и всё вернётся на правильные места.

Павел поднял голову. Лицо постарело за эти несколько минут сильнее, чем за немецкий плен. — Ты её не убивала?

— Нет.

— Ты уверена?

— Настолько, насколько вообще могу быть уверена в том, чего не понимаю. Я не выбирала это тело. Не знала Лидию. Не хотела сюда.

— А теперь?

Александра задумалась. — Теперь не хочу умирать, если ты об этом.

Павел смотрел ещё долго. Затем неожиданно спросил: — Громов знает?

— Да.

— Савельев?

— Часть. Он знает, что я утверждаю про другое время. Не верит механизму, но знает, что я не та Лидия, которую описывают бумаги.

— Надя?

— Знает достаточно.

Старик усмехнулся едва заметно. — Хорошая компания.

— Небольшая.

— И правильно.

Александра не поняла. — Что правильно?

Павел поднялся. Он ходил по комнате медленнее неё, но встал сейчас с удивительной лёгкостью. Подошёл к двери, посмотрел в коридор и прикрыл створку не до конца, оставив щель. Этот жест Александра заметила сразу: он помнил её страх закрытой двери.

— Если я пойду к Савельеву и скажу, что в моей дочери живёт женщина из будущего, что будет? — спросил Павел, возвращаясь к столу. — Он поверит?

— Нет.

— А если поверит?

Александра промолчала.

— Вот и я думаю, ничего хорошего, — продолжил старик. Он тяжело сел обратно и провёл ладонью по лицу. — Лидку мне это не вернёт. Тебя могут запереть, начать проверять до конца войны или ещё хуже. А ты за эти дни могла сбежать от немцев одна, могла бросить людей в бараке, могла отдать Вайсу всё, что знаешь, ради собственной шкуры. Не сделала.

— Это не доказательство, что я хороший человек.

— Мне не нужен хороший. Мне нужно понять, ты ли виновата.

Александра почувствовала, как напряжение внутри немного отпускает.

— И?

Павел посмотрел прямо на неё. — Не ты.

Она закрыла глаза на мгновение.

Старик продолжил уже тише: — Что случилось с моей дочерью, я не знаю. Может, твои слова правда. Может, ты сама не понимаешь, что у тебя в голове. Может, после той сторожки человеческий ум способен на такое, про что мы никогда не слышали. Я тебе не обещаю, что завтра проснусь и поверю в машины без лошадей и маленький телефон умнее штаба. Но я вижу одно: ты не пришла сюда украсть её жизнь.

Александра подняла взгляд.

— Тогда кто я для тебя?

Вопрос вырвался сам, и она тут же пожалела.

Павел тоже не нашёл ответа сразу. Он потёр большим пальцем край шапки и усмехнулся устало. — Вот этого пока не знаю, Александра.

Имя прозвучало впервые из его уст без проверки.

Не как повторение.

Как обращение.

Александра почувствовала, как в горле становится тесно. Она отвернулась к окну, будто там происходило что-то важное, но Павел уже всё понял.

— Только не реви, — сказал он с привычной сухостью. — У Лидки это всегда плохо выходило, нос сразу краснел.

Александра рассмеялась сквозь подступившие слёзы. — Я не Лидка.