— Может... выключим плиту? — прошептала она, слегка прикусывая мочку его уха.

Паша замер. Лопатка зависла над сковородой.

Прошла секунда. Две. Три.

Затем он мягко, но непреклонно снял ее руки со своих плеч, развернулся, взял полотенце и начал вытирать ладони.

— Кать, подожди, — сказал он тоном врача, сообщающего пациенту о неприятном диагнозе. — Мясо должно отдохнуть. Если мы сейчас разрежем его, весь сок вытечет на доску. Будет сухо. Как картон. Мы так старались...

— Да плевать на мясо! — взорвалась Катя. Ее терпение лопнуло, как старый воздушный шарик. Она схватила его за грудки. — Павел! Посмотри на меня!

Он поднял глаза. Лицо было абсолютно серьезным, сосредоточенным. Таким лицом люди обычно управляют самолетами или проводят операции на открытом сердце.

— Я смотрю, — кивнул он.

— На мне платье. Красное. Оно стоит дороже твоей почки. Я выдернула пушок над губой воском и не надела трусы. От меня пахнет сексом и деньгами. Я практически голая танцую перед тобой ламбаду! Почему ты стоишь с этим дурацким полотенцем?!

Паша вздохнул. Тяжело, как человек, которому нужно объяснить сложную математическую теорему ребенку.

— Потому что если я сейчас положу эту лопатку на место мокрой или грязной, Света меня убьет.

— КАКАЯ СВЕТА?! — взвилась Катя.

— Моя сестра, — невозмутимо пояснил он. — Она шеф-повар в Питере. Научила меня готовить. Сказала: «Паш, запомни, хорошую вырезку портят только две вещи: плохой нож и баба, которая лезет целоваться, пока сковорода горячая». Температура внутри стейка должна выровняться. Это физика. А физика важнее химии между нами. Извини.

Код ошибки: Гордость

Катя отшатнулась от него, как от прокаженного. Ей казалось, что реальность дала сбой. Матрица зависла. Мужчина отказывается от секса с ней ради, какого-то куска мяса.

Она вылетела из кухни, пронеслась через гостиную и упала на кровать в спальне, рыдая в шелковые подушки. Плечи тряслись. Это было невыносимо. Сначала фитнес-биоробот, теперь кулинарный девственник. Может, на ней венец безбрачия? Или кармический долг прошлой жизни, где она сожгла деревню вегетарианцев?

В дверях спальни появился Паша. Он все еще держал в руках кухонное полотенце.

— Эй, — тихо позвал он. — Ты чего ревешь? Я обидел твою подушку?

— Оставь меня в покое, маньяк-мясник! — прорычала Катя в текстиль. — Убирайся! Ешь свой картон сам!

— Во-первых, это рибай сухой выдержки, он стоит восемь тысяч рублей, я не могу его бросить, — рассудительно произнес он, присаживаясь на край кровати. — Во-вторых, я не маньяк. Я просто вежливый.

— Ты фригидный! — выкрикнула она, садясь и размазывая тушь по щекам. — Нормальные мужики, когда видят женщину в таком виде, теряют дар речи и способность к высшей нервной деятельности! Они хватают ее и волокут в пещеру! А ты... ты лекции мне читаешь про температуру прожарки!

Павел смотрел на нее долго. Очень долго. Его карие глаза потемнели. Он отложил полотенце на прикроватную тумбочку. Медленно протянул руку и заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Катю словно ударило током.

— Хорошо, — сказал он вдруг хрипло. Голос изменился. Исчезла педантичность и занудство повара. Остался только низкий мужской тембр. — Давай проверим твою теорию про пещеру.

Одним движением, пугающе быстрым для человека, который полчаса гладил кусок коровы, он сократил дистанцию. Его ладонь легла на ее затылок, пальцы жестко вплелись в волосы, фиксируя голову.

Поцелуй не был нежным. Он был жадным, требовательным, влажным и совершенно лишенным техники безопасности. Зубы клацнули. Катя вскрикнула скорее от шока, чем от боли, и вцепилась в его плечи, чтобы не упасть назад на подушки.

От него пахло раскаленным металлом, солью и мясом. Это было первобытно. Никакого казеина. Только чистый, неразбавленный мужчина.

Одной рукой он продолжал держать ее волосы, не давая отстраниться, вторая легла на ее колено и начала уверенно ползти вверх. Жар его ладони ощущался даже сквозь ткань. Он сминал дорогое платье так, будто это была дешевая салфетка в придорожном кафе.

Мозг Кати отключился. Включились инстинкты. Она выгнулась навстречу ему, отвечая на поцелуй с такой страстью, которой сама от себя не ожидала. Руки сами полезли под его рубашку, ощупывая горячую кожу.

В какой-то момент она поняла, что они уже лежат. Он нависает сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить ее своим весом. Рубашка куда-то исчезла. Платье задралось до талии.

И тут Паша резко прервал поцелуй. Отстранился. Сел посреди кровати. Грудь его тяжело вздымалась, дыхание было рваным. Он смотрел на нее сверху вниз взглядом собственника. Но рук не убирал.

— Так, стоп, — выдохнул он, глядя ей прямо между глаз. — Подожди.

Катя смотрела на него затуманенным разумом. Воздух звенел от недосказанности и сексуального напряжения.

— Что опять? — простонала она. — Стейк остыл? Ангел-хранитель запретил?

— Нет, — он сглотнул кадыком. Видно было, каких усилий ему стоит сохранять этот тон. — Просто... нам надо поговорить. Перед тем как мы перейдем черту.

Катя села, прижимая к груди сползшую лямку платья.

— Господи, да что тебе еще нужно подписать?! Нотариальное согласие на проникновение?!

Павел провел рукой по лицу, собирая испарину. Он выглядел растерянным. Впервые за все время их знакомства этот гранитный колосс дал трещину.

— Понимаешь, — медленно начал он, избегая смотреть ей в глаза. — Обычно я так быстро не перехожу к горизонтальным переговорам. Мне важно, чтобы девушке было комфортно. Чтобы она доверяла мне. А я… я чувствую, что если мы сделаем это сейчас, после того как я не дожарил стейк…

Он замолчал. Потер шею.

— Короче. Я боюсь, что ты завтра утром посмотришь на меня и скажешь: «Кто этот потный гопник и почему он спит в моей постели?». Я не хочу быть просто случайным перепихоном после бутылки вина. Ты мне нравишься, Катя. Серьезно. И я не хочу испортить всё спешкой.

Повисла тишина, нарушаемая лишь гулом машин за окном.

Катя моргнула. Слезы высохли. Ярость сменилась абсолютным недоумением, которое постепенно перерастало в дикий, неудержимый смех. Она смеялась, запрокинув голову, обнажая белоснежные зубы, и никак не могла остановиться.

Паша смотрел на нее с испугом психотерапевта, чей пациент только что признался в любви к инопланетянам.

— Ты... отказываешь... МНЕ? — выдавила Катя сквозь приступы хохота. — После того как чуть не откусил мне язык? Ради сохранения... романтики?

— Ну... да, — неуверенно кивнул он. — Типа того. Это странно?

— Паш, — Катя наконец успокоилась, вытерла выступившие от смеха слезы и пересела ближе. Она взяла его огромную, шершавую от работы ладонь и приложила к своей щеке. — Запомни одну вещь. Я креативщик в рекламном агентстве. Я продаю людям идею счастья за бешеные деньги двадцать четыре на семь. Единственная причина, по которой я могу посмотреть на тебя завтра и сказать гадость — это если ты НЕ закончишь то, что начал. Понял? А теперь иди сюда и перестань имитировать целомудренную институтку. Мой дедлайн на сегодня — получить оргазм до полуночи.

Она притянула его голову к себе и снова впилась в его губы. На этот раз сопротивления не последовало. Кровать жалобно скрипнула под тяжестью двух тел, окончательно прощаясь со статусом мебели для одинокой женщины. Кажется, химия все-таки победила физику.

Эффект привыкания и кот Борис

Месяц спустя отношения Кати и Паши напоминали идеально настроенный немецкий автомобиль: надежно, комфортно, безопасно, но адреналина — ноль.

Страсть той ночи оказалась разовой акцией. И хоть Павел подходил под тот тип мужиков, о которых всегда читала Катя, внутри него продолжал сидеть эмоциональный инвалид. Да и в быту он был невыносимо… правильным.

Он выносил мусор до того, как ведро начинало пахнуть. Он складывал носки рулетиками. По воскресеньям они завтракали овсяной кашей (он варил ее на кокосовом молоке с семенами чиа), а потом шли выгуливать Бориса Аркадьевича на шлейке.