Паша проследил за взглядом Кати. Затем посмотрел на её лицо. В его глазах мелькнуло всё: боль, обида, понимание и… решимость.

Он медленно отложил вилку. Положил салфетку на стол. Аккуратно, словно боясь расплескать чашу с ядом, он встал.

— Я понял, Катя, — его голос звучал глухо, словно издалека. — Я всё понял.

Он развернулся и пошел прочь из ресторана. Быстро, не оглядываясь. Его шаги отдавались эхом в зале, полном богатых людей и дорогих вещей.

Катя сидела неподвижно. Коробка с кольцом всё ещё лежала на белой скатерти, сверкая холодным светом. Звук его шагов стих за тяжелой дверью.

Она осталась одна. Лобстер остыл. Бокал вина был наполовину пуст. Телефон в руке вибрировал снова и снова — Сеня писал короткие сообщения одно за другим, словно пулемётная очередь.

«Почему молчишь? Ты где?»

«Кать, ответь!»

«Твою мать! Я же знаю, что ты там с ним!»

Катя смотрела на кольцо, которое должно было стать символом её будущего. Будущего, построенного на удобстве, безопасности и лжи самой себе.

Она нажала кнопку блокировки экрана. Экран погас. Вместе с ним погас свет в ресторане. Погасла надежда на спокойную жизнь.

Катя встала. Взяла сумочку. Сунула коробочку с кольцом внутрь сумки. Она знала, куда пойдет.

Всё тот же верстак

В 23:00 Катя стояла у ворот автосервиса. Ворота были открыты. Внутри горел яркий свет. Рев мотора разрывал ночную тишину.

Она вошла внутрь. Воздух был спертым.

Семен стоял у верстака. На нём были только рабочие штаны, низко сидевшие на бедрах. Торс блестел от пота. В руках он держал гаечный ключ, которым ритмично ударял по металлической пластине. Звук был глухим, ритмичным, похожим на удары сердца.

Он увидел её. Ударил ключом по пластине в последний раз и отбросил его в сторону.

— Явилась, — сказал он. Голос был низким, вибрирующим от возбуждения и злости. — Я думал, ты там с ним. Сидишь, пьёшь вино, а он рассказывает тебе, как правильно складывать носки.

Катя молчала. Она подошла к нему вплотную. Взяла его лицо в свои ладони. В его глазах отражался свет лампы — дикие, опасные огни.

— Я пришла, — прошептала она.

Он не ответил. Одним движением схватил её за талию, поднял и посадил на верстак. Холодный металл обжёг её через тонкую ткань платья. Семен развёл её ноги в стороны, вклиниваясь между ними. Его эрекция упиралась в её бедро сквозь грубую ткань рабочих штанов.

Он накрыл её рот своим поцелуем. Жёстким, болезненным поцелуем собственника. Катя ответила, раскрывая губы, впуская его язык, растворяясь в этом поцелуе.

Это был финал. Апофеоз их безумия. Сеня срывал с неё одежду, словно бумагу. Его руки были грубыми, пальцы оставляли синяки на её коже. Катя царапала его спину, кусала плечи, кричала в голос, не боясь, что её кто-то услышит.

Они лежали на верстаке, переплетённые, мокрые от пота. Катя смотрела в потолок ангара, на балки, покрытые слоем пыли. Она чувствовала себя опустошённой. И счастливой.

Семен приподнялся на локте, посмотрел на неё. В его глазах больше не было злости. Только усталость и… нежность?

— Ты останешься? — тихо спросил он.

Катя молчала. Она знала ответ. Знала, что сделала выбор. Но в этот момент дверь в ангар открылась.

На пороге стоял Паша.

Он был в том же идеально отглаженном костюме. Галстук сдвинут набок. Лицо бледное, как стена. Он смотрел на них. На Катю, лежащую голой на верстаке. На Семена, который даже не пытался прикрыться.

Наступила абсолютная тишина. Только гудела лампа под потолком.

Павел смотрел на Катю. В его глазах не было слёз. Только холодное, ледяное разочарование.

— Я так и знал, — сказал он тихо. Голос был ровным, без единой эмоции. — Я подозревал. Но не хотел верить.

Он перевел взгляд на Семена.

— Ты. Чинишь машины, а заодно трахаешь чужих женщин в этом вонючем гараже. Отличный сервис. Качественная работа.

Сеня медленно встал. Он не выглядел виноватым. Скорее, он выглядел готовым к драке.

— Она не твоя невеста, — глухо ответил он. — Уже нет.

Паша усмехнулся. Горько, криво.

— Невеста, не невеста… Да какая разница? Важно то, что Катя — лгунья. Женщина, которая врала мне в глаза всё это время. Женщина, которая играла моими чувствами. Женщина, которая предпочла ржавчину и грязь настоящей любви.

Он посмотрел на Катю в последний раз. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость.

— Прощай. Желаю удачи с твоим автосервисом. Надеюсь, он не развалится, как и твоя жизнь.

Павел развернулся и вышел. Дверь за ним захлопнулась с оглушительным звуком.

Семен стоял неподвижно. Он смотрел на закрытую дверь, потом на Катю. На её голое тело, покрытое синяками и следами его страсти.

— Ушёл, — сказал Семен. — Проблема решена.

Катя села на верстаке, закрыв лицо руками. Она плакала. И от горя, и от облегчения одновременно. От осознания того, что непоправимое уже произошло. Её старая жизнь умерла. А новая… новой у неё не было.

Упаковка идеала

Утро встретило Катю головной болью и запахом перегара, смешанного с машинным маслом. Она проснулась в огромной кровати Сениного лофта над гаражом. Сам хозяин «Жести» спал рядышком.

Катя встала, приняла душ и вызвала такси до дома. Ей нужно было разобраться со своей жизнью. Вернее, то, что осталось от неё.

Когда она открыла дверь, квартира встретила её звенящей тишиной. В гостиной царил идеальный порядок, который обычно поддерживала клининговая служба по четвергам. Но сейчас этот порядок был нарушен.

На диване лежали три пустые картонные коробки. Рядом стояла дорожная сумка Паши, наполовину собранная. Он методично складывал свои футболки: идеально ровные прямоугольники, один к одному. Ни одной лишней складки.

Павел стоял спиной к ней у открытого шкафа-купе. На нем были те самые джинсы, в которых он пришел на первое свидание, и простая черная футболка. Его плечи казались неестественно прямыми.

— Я взял только свое, — произнес он, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, почти механически. — Только беговые кроссовки оставил. Мне они не нравятся. И протеин тоже. Не хочу оставлять тебе повод вызывать меня обратно за забытыми вещами.

У Кати перехватило горло. Комок слез подступил к гортани, но она сглотнула его. Сейчас плакать нельзя. Если она заплачет, всё начнется сначала: объятия, извинения, секс из жалости.

— Паш, — тихо позвала она. — Остановись на минуту.

Он замер, держа в руках вешалки с белыми рубашками. Медленно повернулся. Лицо его было серым от недосыпа, под глазами залегли тени. Но взгляд... взгляд стал другим. Из него исчезло обожание щенка-спаниеля. Теперь это был взгляд взрослого, очень уставшего человека.

— Зачем? — спросил он. — Чтобы ты снова сказала мне про аврал на работе, которым покрывала перепихон с этим гопником? Или чтобы мы выпили чаю и решили остаться друзьями?

— Нет, — Катя сделала шаг вперед. — Чтобы поговорить как цивилизованные люди. Мы же взрослые, Паш. Ты сам всегда говорил, что проблемы нужно проговаривать.

Павел горько усмехнулся и швырнул рубашки в коробку. Они упали бесформенной кучей, нарушив геометрию идеальной упаковки.

— Цивилизованно? Хорошо. Давай поговорим цивилизованно.

Правда-матка

Он подошел к столу на кухне, налил себе стакан воды. Выпил залпом. Повернулся к ней, опираясь бедром о столешницу.

— Знаешь, почему наш первый ужин, когда я готовил тебе стейк, был неудачным, Кать? — начал он спокойно. — Потому что ты была уже по горло сыта. А теперь ты и вовсе стоишь тут передо мной, смотришь в глаза, а сама только и думаешь, как этот сукин сын прижимает тебя голую в своём вонючем гараже. Я видел твои уведомления. Этот твой автослесарь пишет тебе сообщения уровня пубертатного подростка, а у тебя зрачки расширяются так, будто тебе показали чудо света. Ты им насквозь вся провоняла. От твоих вещей всегда несёт бензином через дорогущий парфюм. Думаешь, я слепой идиот? Ты искала во мне изъян. Ждала, когда я ошибусь. Когда мой пресс перестанет быть идеальным или когда я забуду имя своего кота. И когда я наконец-то сделал предложение — настоящее, серьёзное, с кольцом — ты сбежала. Прямо из ресторана. К нему.