Лера включила колонку. Сначала играла какая-то модная электроника, но потом плейлист добрался до спасительного репертуара Анны Asti.

Из динамиков полилось надрывное: «Но ночью на кухне она снимет туфли».

— О, вот это по-нашему! — взвизгнула Лера. Она вскочила с дивана, опрокинув коробку с роллами. Рис и авокадо живописно размазались по шелковой обивке. — Давай, Катюха! Покажи класс! Где твоя корона?!

Катя сначала только притопывала ногой в такт. Но Лера схватила её за руки и буквально стащила с дивана.

— Танцуй, кому говорят! — орала подруга, размахивая руками. — Ты чья царица? Своя собственная или этого гаражного слесаря?!

Что-то щелкнуло. Она сбросила плед окончательно. Подошла к зеркалу. Растрепанные волосы, красные глаза, опухшее лицо. Выглядела она как смерть.

— Да пошли они все! — зло процедила Катя сквозь зубы.

Она схватила пульт от телевизора и выключила свет. Гостиная погрузилась в полумрак, освещаемый лишь экраном айфона, на котором Лера включала фонарик, имитируя дискотечный шар.

Под песню «По барам» Катя начала двигаться. Сначала неуклюже, просто переступая с ноги на ногу. Потом всё быстрее. Алкоголь ударил в кровь, вымывая остатки здравого смысла и скорби по мужикам.

Она танцевала так, как никогда не танцевала в московских клубах. Это был не грациозный танец. Это был ритуал изгнания демонов. Она прыгала на диване, рискуя сломать дизайнерскую мебель стоимостью в подержанный автомобиль. Волосы летали вокруг лица, халат распахивался.

Лера визжала, стоя на журнальном столике:

— Кто мы?! Брошенные бабы! Что мы делаем?! Жрем доширак и танцуем! Нам пофигу!

Катя засмеялась. Впервые за эти дни смех прозвучал искренне, громко и безумно. Она схватила кусок торта рукой и запихнула его себе в рот, пачкая нос кремом. Запустила вторым куском в Леру.

— ЦАРИЦА! — закричала она во весь голос, перекрывая музыку. — Я ЦАРИЦА!

Она упала обратно на диван, раскинув руки. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плясали пятна. Водка закончилась. Энергетики только остались.

Лера спрыгнула со столика, тяжело дыша. Пот струился по ее лицу, смывая макияж.

— Вот, — сказала она, плюхаясь рядом и доставая из кармана помятую сигарету. — Другое дело. А то сидела тут, нюнила. Жизнь кончена? Хрена с два она кончена! Она только начинается, Соломатина. И начнется она с того, что завтра ты пойдешь и сделаешь самую охрененную рекламную кампанию в своей карьере назло всем этим мудакам.

Катя повернула голову. Посмотрела на подругу. На разгромленную квартиру. На недоеденные роллы. На свое отражение в темном экране выключенного телевизора — дикое, пьяное, абсолютно свободное лицо.

Было больно. Было стыдно. Но впервые за долгое время она ничего не боялась.

— Завтра, — хрипло согласилась она, закрывая глаза. — Завтра я буду на вершине… А сегодня дай мне поспать прямо здесь. Кажется, меня вырвало в фикус.

Лера заботливо накинула на неё плед и погладила по голове.

— Спи, моя хорошая. Настоящие царицы всегда блюют в дорогие растения.

Мусорный вояж и божественное провидение

Утро встретило Катю не звоном будильника, а пульсирующей болью в висках и полным отсутствием воды в организме. Лера уехала еще на рассвете, оставив после себя разгром, достойный съемок клипа группы «Ленинград», и записку: «Царица спит. Не будить. Ключи под ковриком».

Катя выползла из-под пледа, который всё еще хранил запах водки и табака. На полу валялись пустые банки из-под энергетика, коробка от торта зияла пустой утробой, а фикус жалобно склонил листья, погребенный под остатками роллов.

Нужно было проветриться. И вынести этот чертов мусор, который она забыла выставить за дверь три дня назад.

Она натянула джинсы, футболку — чистую, выглаженную, пахнущую лавандовым кондиционером, что сейчас казалось личным оскорблением — и поплелась к лифту.

На улице царил мерзкий ноябрьский полумрак. Москва зевала выхлопными газами. Катя дошла до контейнера, размахнулась тяжелым пакетом...

И тут мир взорвался светом фар и оглушительным сигналом клаксона. Прямо перед ней задним ходом вылетел массивный черный внедорожник. Визг тормозов резанул по ушам больнее, чем похмелье.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мозга. Катя отпрыгнула назад, споткнулась о бордюр и рухнула прямо на пакет с мусором. С громким, влажным шлепком лопнули ручки.

Содержимое пакета — пустые банки, остатки роллов и торта, кожура от банана и недоеденная котлета — живописным веером разлетелось по идеально чистым темно-серым брюкам водителя, который только что выскочил из-за руля.

— Какого хрена?! — рявкнул мужской голос, перекрывая шум улицы.

Катя сидела на асфальте среди картофельных очистков и смотрела снизу вверх на свой личный апокалипсис. Мужчина был огромен. Широкие плечи едва помещались в проеме дорогой иномарки. Черная водолазка обтягивала рельефную грудь, а лицо... Лицо было красивым той самой опасной красотой, которая обычно заканчивается либо свадьбой, либо статьей в криминальной хронике. Темные волосы, легкая небритость и глаза цвета крепкого чая, которые сейчас метали молнии.

Он посмотрел на свои брюки. Кожура банана медленно соскользнула с колена на асфальт.

Затем он перевел взгляд на Катю.

— Ты бессмертная? — спросил он уже тише, но от этого тона хотелось закопаться под землю вместе с мусором. — Или просто очень тупая?

Катя сглотнула. В горле пересохло. Она посмотрела на свою руку, которой случайно схватилась за его штанину при падении, потом на банку, лежащую у его начищенного ботинка.

— Простите, — выдавила она. — Я... я просто выкидывала...

— Я видел, — перебил он. Он не кричал. Он смотрел на неё так, как смотрит хирург на сложный перелом. Изучающе, холодно, но без злобы. — Вы промахнулись мимо бака, попали мне на ноги, а теперь пытаетесь извиниться. Логика железная.

Вместо того чтобы устроить скандал или вызвать полицию, он вдруг наклонился. Катя инстинктивно зажмурилась, ожидая удара, но мужчина просто поднял банку из-под пива, осмотрел её и аккуратно положил обратно в порванный пакет.

— Вставайте, — приказал он. — Вы простудитесь. Ноябрь вообще-то.

Его рука оказалась неожиданно теплой. Он легко, словно куклу, поставил Катю на ноги.

Они стояли посреди тротуара в неловком молчании. Между ними лежал разорванный пакет с позорным содержимым её депресняка.

— Напротив есть отличная кофейня, — внезапно сказал незнакомец.

Он кивнул головой в сторону стеклянного здания через дорогу.

— Я предлагаю сделку. Вы мне кофе покупаете, а я забываю о том, что сейчас на меня был выкинут пакет с остатками прошлой вечеринки.

Щеки Кати вспыхнули огнем стыда, смешанного с адреналином. Это было нагло. Бесцеремонно. Абсолютно неправильно. Павел бы вызвал скорую и юриста. Сеня бы заржал и предложил выпить водки прямо из горла. Этот же вел себя как хозяин положения, которому скучно.

Но самое страшное — желудок Кати предательски заурчал. Она посмотрела на его испорченные брюки. На пятна от кетчупа и раздавленный банан. Потом заглянула в его наглые чайные глаза.

— А вы какой любите? — спросила она, поправляя растрепанные волосы.

Уголок его губ дернулся вверх. Впервые за всё время он улыбнулся — широко, искренне, обнажая чуть неровный клык.

— Латте, — сказал он, делая шаг ближе и вторгаясь в её личное пространство. — С ореховым сиропом. Меня Евгений зовут.

Он протянул ей руку. Чистую, сухую, уверенную руку человека, который привык брать то, что хочет.

Катя посмотрела на его ладонь, затем на урну, куда так и не долетел её мусор, и вложила свою руку в его.

— Катерина, — представилась она. — И да, это была не вечеринка. Скорее поминки по прошлой жизни. Хотите присоединиться?

Евгений рассмеялся.

— Похоже, поминки переходят в праздник, — ответил он, увлекая её через дорогу, прямо под зеленый свет пешеходного перехода, прочь от мусора, прошлого и здравого смысла.