Но служанка, видимо, была такой же чокнутой, как и её госпожа.

— Сейр Абенаж, прошу прощения! Но сейра Азалия… она весь вечер ждала вас в саду. Прошло уже столько времени, а она не возвращается… На улице так холодно…

Я не остановился, лишь бросил через плечо, даже не повернув головы:

— Ее проблемы меня не интересуют. Исчезни.

У меня не было сил на этот ходячий хаос. Если она настолько глупа, что ждет меня весь вечер, то пусть примет последствия.

Голова продолжала гудеть, пока я шел в гостиную.

«Хозяин… Скорее…», — нетерпеливо выл Малькут, усиливая боль в висках.

«Заткнись!».

Я спустился в подземелье. Запах — сырость, ржавчина, страх и сладковатый душок разложения — ударил в ноздри, знакомый и почти… успокаивающий. Здесь всё было просто. Была боль, был страх, была пища для Тьмы. И все здесь было под моим контролем.

Я подошел к первой клетке. Внутри, прижимаясь к дальней стене, сидел мужчина в лохмотьях, когда-то бывших одеждой стражника. Его глаза, широко распахнутые от ужаса, следили за моим каждым движением.

— Прошу… — прохрипел он.

Проигнорировав его, я мысленно приказал: «Приступай».

Тень позади меня ожила, отделилась от пола и стен, превратившись в нечто плотное, зубастое, ненасытное. Она метнулась к клетке, просочилась сквозь прутья.

Я закрыл глаза, ощущая нарастающий прилив силы. Безобразный крик приговоренного звучал музыкой для ушей. Тяжесть в висках стала ослабевать, уступая место знакомой, леденящей пустоте.

Но разум, словно издеваясь, вдруг воспроизвел неуместный и глупый образ: «Хрупкая дрожащая фигурка, неподвижно сидящая на кованом ледяном стуле. Холодный воздух сада».

Я с силой тряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения. Это не моя забота.

Малькут довольно урча отступил от своей жертвы, рухнувшей на пол иссушенным телом.

Убедившись, что дело сделано, я пошел к следующей клетке. Демон, нетерпеливо поскуливая, двигался за мной следом, его тень лизала пятна на каменном полу.

Но навязчивое видение, яркое и назойливое, снова возникло перед внутренним взором.

Наполненные слезами глаза. Руки, неловко теребящие, глупое розовое платье. «Братик…»

Я стиснул зубы. Какого черта? Почему она не шла из моей головы?

Это была слабость. Уязвимость, узнав про которую, отец получит новый рычаг давления. Будто у него и без того не было на руках всех карт.

Ни за что.

Малькут жадно набросился на следующую жертву. Его голод медленно таял, сила восстанавливалась. Все было под контролем. Но раздражение, острое и колючее, снова поднималось где-то глубоко внутри.

Эта невозможная девчонка испортила мне и этот процесс. Даже здесь в самом аду, где все было подчинено отлаженной, четкой последовательности, она сумела дотянуться своей глупой, бессмысленной настойчивостью.

Я резко развернулся и направился к выходу.

Малькут, недовольно рыкнув, скользнул следом.

«Хватит», — мысленно рыкнул я сам себе и резко развернулся, не дав демону закончить.

Малькут, недовольно рыкнув, отпрянул от почти опустевшей клетки и скользнул следом, его форма колыхалась в воздухе, выражая вопрошающее недоумение.

«Хозяин… Я все еще голоден. Почему мы уходим? Осталось еще трое».

Черт. Нет.

Я не пойду у нее на поводу. Только не снова. Не сегодня.

Поднявшись по лестнице обратно в жилые покои, я твердо направился в свою комнату. Понятливые слуги уже подготовили ванную и чистую одежду.

Смыть с себя липкую грязь подземелий, собственную кровь и невидимое, но въедливое прикосновение отца было первой по-настоящему приятной вещью за весь этот бесконечный день. Я сунул руки в почти кипяток, и кожа мгновенно покраснела. Хорошая, простая, понятная боль.

Она выжигала все лишнее.

Или должна была выжечь.

Потому что настойчивое жужжание где-то под ребрами не исчезало. Как назойливая муха, оно билось внутри черепа.

К черту.

Выйдя из ванной, я грубо вытерся жестким полотенцем, до боли растирая кожу, и оделся в приготовленную одежду. Сам того не желая, я уже шел в сторону сада.

Сад встретил меня ледяным молчанием. Луна бросала призрачные блики на стеклянные стены, создавая длинные, искаженные тени.

В глубине аллеи сидела сгорбленная, одинокая фигурка за столом, уставленным пирожными и печеньем. Чай, разлитый по кружкам, давно остыл.

Какая же дурочка.

Сначала Азалия была неподвижной, погруженной в свои мысли с неестественной для нее поломанной улыбкой. Но потом… Потом это невозможное воплощение хаоса опустило голову и всхлипнуло.

Я ненавидел слабость. Ненавидел слезы.

Но вместо того, чтобы уйти, я почему-то оказался рядом с ней, уже снимая с себя мундир. Я не понимал собственных действий, но накинул тяжелую ткань ей на плечи.

Она вздрогнула от неожиданности, затем инстинктивно закуталась в мундир, уткнувшись носом в воротник. От ее волос пахло ночной свежестью и цветочным ароматом османтуса.

Сладкий, но не раздражающий запах.

Я уже совершил достаточно глупых, нелогичных поступков. Пора было уходить. Но что-то внутри сопротивлялось этому. И это же необъяснимое «что-то» заставило меня отодвинуть стул и медленно опустится на него.

Почувствовав движение рядом, Азалия вздрогнула и резко подняла голову. Ее глаза расширились от изумления.

— Б-братик? — спотыкаясь, пробормотала она, словно не верила тому, что видела.

И это ее удивление, та неведомая сила, которая заставляла меня вести себя, как полный идиот, вызвала жгучую волну раздражения. Почему она была такой? Почему вечно сеяла вокруг меня абсурд и хаос?

— Тебе больше нечего делать, как ждать меня весь день?

— Но мы ведь хотели выпить чай вместе. Я подумала, что ты задерживаешься.

Она хотела выпить со мной чай. Что за глупая причина. Почему ради чего-то настолько незначительного она просидела весь вечер в холоде?

Странное чувство изнутри давило на ребра. Я будто бился головой о каменную стену, не в силах его распознать. Оно было неуютным и болезненным.

Дернув подбородком, я отвернулся.

Перед внутренним взором быстро и беспорядочно пронеслись обрывки дня: холодная ярость отца, предсмертный хрип Фаминга, испуганная ухмылка Регори. И все это время она сидела здесь и ждала меня. Будто ничего важнее в этом мире просто не было.

Я был без понятия, что делать с этим. И собственное бессилие раздражало еще больше.

Этого уже было слишком. Но неугомонное создание не замолкало.

— Братик, ты ведь обещал выпить со мной чай, когда я разберусь со слугами. Это была моя награда, и я очень хотела ее получить. Я так рада, что ты все же пришел! Попробуешь печенье, что я приготовила? Правда, чай уже остыл… — она замолчала, будто размышляла, что делать с этой неприятностью. — Ничего, я попрошу Несси заварить нов…

Я прикрыл глаза.

Хватит. Просто остановись.

Ее голос ножом по стеклу резал слух. Я потянулся к чайнику, налил остывшую, мутную заварку в свою чашку и отхлебнул. Жидкость была горькой, отдавала металлом и пылью. Отвратительно. Но я сделал еще один глоток, ощущая, как ледяная горечь растекается по горлу, пытаясь заглушить ею что-то странное, теплое и колючее, поднимавшееся из глубины.

— Ты должна была уйти сразу же после трех, когда поняла, что я не приду.

— Но ты ведь все же пришел… — тихо пробормотала она. — И я рада, что все же дождалась тебя. Я всегда буду тебя дожидаться, Ридрих. Неважно, насколько ты опоздаешь или задержишься, я всегда буду тебя ждать.

Неважно, насколько ты опоздаешь или задержишься, я всегда буду тебя ждать.

Что с ней не так? Что, черт возьми, не так с этим воплощением безумия и абсурда?

Зачем? Где была эта чертова граница, за которой она перестанет притворяться, что заботится обо мне? Забота, любовь — это было что-то несуществующее, несущественное в моем мире. Оно не могло вдруг возникнуть рядом со мной.

Не могло.

Я поставил чашку в блюдце. Идеально ровно.