— Я слушаю, отец.

— Иргейс отправляет к нам послов. Ты должен избавиться от них сразу же, как они пересекут границу.

Он поднял на меня взгляд.

— Считай это… компенсацией за твои прошлые неудачи. И демонстрацией лояльности, в которой я начал сомневаться.

Я молча кивнул, ощущая, как срастаются кости под кожей — зудящая, неприятная быстрота, за которую придется платить позже истощением.

— Как прикажешь.

Отец не ответил. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, разложил окровавленный платок на столе, расправляя шелковые складки. Затем взял кубок с вином — пить не стал, просто поворачивал в руках, изучая отблеск света на темном металле.

Тишина растягивалась, густая и темная. Он наслаждался моей необходимостью ждать его милостивого разрешения уйти.

Я чувствовал, как Малькут ёжится в тенях, его терпение таяло быстрее моего.

Наконец, отец лениво поднял на меня взгляд, будто только что заметил, что я все еще здесь.

— Есть еще кое-что. Сегодня из дворца в наше поместье были направлены несколько слуг и телохранитель. Для Азалии.

Что-то ледяное и тяжелое, много дней сжимавшее мне горло, внезапно отпустило.

Вот оно.

Отцу известно только это — только то, что я попросил Регори направить слуг для сестры. Значит, она ничего не докладывала отцу о моем странном поведении. Будь это так, он бы давно уже воспользовался моей слабостью.

Внезапная, почти головокружительная легкость потеснила привычную тяжесть в груди. Она была моей. Не его шпионкой. Только моей выводящей меня из себя загадкой.

— Неужели ты размяк настолько, что опустился до сочувствия сестре? — его голос был пропитан презрением.

— Его высочество заинтересовался ей при последнем визите, — парировал я, не моргнув глазом. — Если она станет будущей императрицей и родит наследника с кровью Абенажей, тогда сдерживающая нас клятва перестанет действовать. Наш род сможет взойти на трон.

Я видел, как в глазах отца мелькнуло понимание, а затем — яростное неприятие того, что я смог просчитать то, до чего не додумался он. Его пальцы сжались, костяшки побелели.

— Ты… — он началось тихо, но воздух в комнате сразу же сгустился, потяжелел. Тень за его спиной заколебалась, стала плотной, почти осязаемой. — Не смей принимать такие решения сам, щенок!

Его Тьма обрушилась на меня не волной, а всей массой спрессованной ярости. Она ударила в грудь, пытаясь раздавить. Пол подо мной затрещал, я отскочил назад, упершись в стену, и едва успел выставить свою собственную Тьму как щит.

Стеклянные колбы на полках зазвенели, не выдерживая напора. Малькут взвыл в моей голове — не от боли, а от бессилия перед лицом старшей, неоспоримой силы.

— Ты забыл, с кем говоришь?! — проревел отец, и его глаза вспыхнули алым кошмаром. — Ты забыл, чья воля правит здесь?!

Мой щит треснул с сухим, хрустальным звуком. В следующее мгновение его мощь пробила мою защиту и ударила мне в грудь.

Воздух вырвался из легких. Я рухнул на колени, а затем и вовсе на пол, ощущая, как каменные плиты врезаются в спину. Голова зазвенела, в глазах помутнело.

Он медленно подошел и поставил сапог мне на грудь, нажимая точно на то место, где уже болело от удара.

— Ты еще жив только потому, что план и правда может сработать, — прошипел он, и его голос снова стал тихим, холодным и абсолютно безжалостным. — Но запомни. Никогда. Не действуй без моего приказа. Ни в чем. Понял?

Я не мог дышать, не мог говорить. Я лишь смотрел на него снизу вверх, чувствуя вкус крови на губах и тяжесть его ноги на своей груди.

Небольшая цена за будущее спокойствие маленького зверька.

— Понял? — повторил он, усиливая давление.

Кость затрещала.

— Да, — выдавил я хриплым, чужим голосом.

Он с удовлетворением снял ногу и отошел, как будто только что отпихнул ногой надоевшую тряпку.

— Иди. И не подведи меня с послами.

Я поднялся, не сводя с него глаз. Каждый мускул ныл от боли, но я выпрямился, ощущая, как свежая ненависть — холодная, отточенная и абсолютная — льется по жилам вместо крови.

Терис повернулся спиной, демонстрируя свое презрение, свою уверенность в моей покорности.

Он все еще был сильнее. Он все еще мог поставить меня на колени. Но его жалкое время кончилось. Он просто еще об этом не знал.

Я вышел, и дверь закрылась за мной, окончательно отделив два мира: мир умирающего старого паука в его логове и мир, который теперь принадлежал мне. Моя ненависть была тихой и неоспоримой. Она не требовала немедленной мести. Она требовала идеального расчета.

«Хозяин…» — голос Малькута был тише, но в нем появился новый оттенок — уважение, смешанное с жаждой.

«Заткнись», — приказал я ему мысленно.

Пора было уладить одно незаконченное дело.

Влажная темнота подземелья впитывала звуки, превращая их в глухие, бесформенные шорохи. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом крови, пота и ржавого железа.

Я спустился по скрипящим каменным ступеням, и каждый шаг отдавался в боку коротким, острым ножом боли. Сломанные ребра, стянутые силой Тьмы, все еще напоминали о себе тупой ломотой при каждом движении.

Тьма была воплощением разрушения, противной целительной силе. Чтобы заставить ее подчиниться, приходилось тратить втрое больше энергии.

«Хозяин… — хрипел Малькут. — Я голоден»

Он плыл позади, расплывчатый, истощенной тенью. Демон был похож на голодного зверя на привязи — злого, но ослабленного.

Железная дверь скрипнула, и из темницы Фаминга навстречу мне вышел человек в темных одеждах, неся с собой запах боли и пыток. Увидев меня, он почтительно поклонился и, уставившись мне под ноги, доложил:

— Сейр Абенаж, пленный раскрыл механизм ловушки. Наш инженер уже подготовил чертежи по словам Фаминга. Но…

Голос его опустился, стал ниже, от него отчетливо пахнуло страхом.

— Но он твердит, что является ключом к активации ловушки.

Я прошел мимо него, входя в камеру.

Фаминг сидел на грубом табурете, прислонившись спиной к сырой стене. Его лицо было маской из кровоподтеков, один глаз полностью заплыл. Но второй — единственный уцелевший при виде меня засиял лихорадочным торжеством.

— Ха… Твой ублюдок-папаша… — голос Фаминга был сорванным шепотом, полным ядовитой усмешки. — …нравится мне все больше. Славно он тебя отделал… Сбил спесь, мальчишка?

Из его груди вырвался хриплый, булькающий звук, отдаленно напоминающий смех.

— Что, больно было? — он выдохнул, и в его голосе сквозь хрипоту пробилось неподдельное, жадное любопытство. — Скажи-ка… ты плакал? Ползал на коленях, умоляя, чтоб пощадил? Жизнь бы отдал… чтоб посмотреть на это зрелище…

Внутри что-то медленно повернулось с холодным щелком.

Он жаждал подпитаться моим унижением. Будто это придаст ему, сидящему в собственных экскрементах, избитому до полусмерти, хоть какой-то смысл.

Жалкое насекомое.

Я позволил тишине затянуться, разглядывая его изуродованное лицо.

— Должно быть… очень унизительно. Быть наследником… и получать порку, как последнему… дворняге. Он ведь… даже демона своего… на тебя не тратит? Руками работает? Он тебя… даже за человека не считает.

Слова повисли в воздухе.

Уголок моего рта дрогнул. Тьма вздыбилась за моей спиной.

Ничтожество.

Я вскинул руку, и черные щупальца скрутились вокруг его шеи, невидимым удавкой впиваясь в кожу, причиняя нестерпимую, колючую боль, которая не оставляла синяков, но выворачивала душу наизнанку.

Он взвыл. Коротко, надсадно, и этот звук был гораздо искреннее и приятнее всего, что он издавал до этого.

— Раздражаешь.

Оставив Фаминга хрипеть от боли, я подошел к столу с пыточными инструментами. Некоторые из них все еще были покрыты свежей кровью. Я медленно, почти ласково провел по ним рукой, и Малькут зашипел от голода.

«Кровь… Хозяин, позвольте мне поесть».

— До тебя все еще не дошло. Но то, что происходит за пределами этой темницы, тебя волновать больше не должно.