- Подожди, - я пытаюсь осмыслить, - Стас – это…

- Это наш вокалист.

«С которым спала моя Лёля», - чуть-чуть не роняю.

- И он поёт твоим голосом? – отчего-то мне даже смешно.

Пашка кивает. И какая-то гордость видна в его серых глазах.

- Вы прямо как группа «Мираж», но только в мужском исполнении.

- А я – Маргарита Суханкина? Или как там её? – он смеётся.

Ловлю его взгляд:

- Спой ещё что-нибудь.

Мне не терпится выложить Лёле всю правду о том, что певец у неё безголосый! Но это потом. А пока…

Наслаждаюсь божественным Пашкиным голосом. С хрипотцой и душевным надрывом, он тянет:

-Мояяя любоооовь,

Тебя мне не увииидеть, неет!

С тобоой мне неее расстааться, нет!

И у меня по щекам бегут слёзы…

Вечер кончается быстро. Снаружи темно. И Паша намерен меня проводить. Наш город совсем не такой многолюдный, как та же Москва. Метро у нас нет. Но ездят трамваи.

Заворожённая голосом Паши, я внезапно меняю своё отношение. Он больше не кажется мне заурядным! С ним как-то легко, интересно. И то, как он смотрит… Я всем своим женским нутром ощущаю его интерес.

Опять же, галантный. Пальто подаёт.

- Спасибо, - пытаюсь нащупать рукав.

И в этот момент он едва не роняет одёжку. Смартфон, надрываясь, звонит на столе. Паша, накинув пальто мне на плечи, спешит его взять.

- Извини, - говорит, и ныряет на кухню.

Я продолжаю наматывать шарфик на шею. И слышу, как он отвечает взволнованно:

- Да!

Далее следует ряд междометий, по которым почти невозможно понять, о чём речь:

- Нет! Да… Зачем? Не надо! Нет… Я же сказал, не сейчас…

Когда он выходит, спешу уточнить:

- Твоя девушка?

- Что? – он растерян, - Нет, мать.

- Аааа, - я с пониманием киваю. Уж мне ли не знать, как бывают настойчивы мамы.

- Хотела зайти. Запретил!

- Строго ты с ней, - улыбаюсь.

Вот я бы своей не смогла ничего запретить. Мне проще кивнуть, или впасть в несознанку.

Он доезжает со мной до моей остановки. И я вспоминаю, как в институте каталась с парнями до самой конечной. Проезжала свою, потому, что сосалась в углу на сидении…

В этот раз мы ведём себя сдержано. Оба – взрослые люди! Его губы лишь раз, в неумелой попытке нащупать мои, упираются в щёку.

- Спасибо за вечер, - говорю, и хочу повторить.

Паша на фоне вечернего города даже красив. Я жалею, что думала плохо. Всё-таки Савушкин меня избаловал! Ведь не во внешности дело! Вот человек, например мебель строгает и песни поёт. А что умеет Савушкин? Просиживать зад на диване? Гнуть пальцы веером, пропиарив очередной неудачный проект.

Мама в дверях учиняет допрос:

- Ну, и где ты была?

- Ты же знаешь, с подругами вместе сидели в кафешке, - говорю, вспоминая, что нужно «открыть глаза» Лёльке на этого Стаса «Костюшкина».

Мама, принюхавшись, хмыкает:

- А почему пахнет мужскими духами?

«Вот ведь шпион недоделанный», - думаю я.

- Да у Лёлика новый парфюм.

- Угу, - не размыкая губ, издаёт она звук. Типа: «Так я и поверила».

Хочу ей напомнить, что взрослая. Но в этот момент Иннокентий кричит:

- Порррожняк! Порррожняк!

Вот и ещё одно слово, которому Ромик его научил.

Мама вздыхает:

- Лучше бы вы хомячка завели, от него шума меньше.

- Я попугаев люблю, - говорю.

Я ведь с детства мечтала иметь какаду. Только мама всегда была против.

Глава 6

Вот уже и середина марта. А мы с Пашей встречаемся. Ну, как встречаемся… Я прихожу, чтобы послушать, как он поёт. Я влюблена! Не в него самого. В его голос. В его руки. И частенько себе представляю, как вместо гитары, он ласкает меня…

Лёльке не стала рассказывать правду о её певуне. Та вроде залипла на Стаса. У нас ещё не было так! Чтобы парни из общей компании. Обычно знакомились двое. Один сильно нравился Лёльке, второй был – задрот. Или наоборот.

Я вижу нас в роли фанаток. И слышу слова в микрофон:

- Эта песня посвящается двум самым красивым на свете музам, Оле и Юле.

Никогда не была чьей-то Музой. А хочется! Это не трудно. Просто сиди, улыбайся и будь. А тебя воспевают, пишут стихи в твою честь. Круто же. Савушкин только и мог, что горланить, стоя под душем. И любоваться собой перед зеркалом. Мог написать на нём что-нибудь, вроде:

«Юля-писюля», чтобы я, когда запотеет стекло, посмеялась.

А однажды созрел на поступок. Вот это был финт! Мы возвращались с гостей. Он напился, встал на обочине, чтобы отлить. И струёй написал моё имя…

На фоне романтики Паши всё это кажется просто убожеством. Он сочиняет стихи. Например:

-Мне снились твои глаза,

Казалось, что я погибаю!

И не было хода назад,

Лишь только у самого края

Стоять,

Под расстрельным огнем,

Предчувствуя бурю в крови.

Погубит

Горячее сердце

Жажда любви…

Это он про меня! Я вообще удивляюсь, почему пропадает мужик? Ну, куда смотрят женщины? Работящий, с квартирой, талантливый. Не слишком брутален, далёк от канонов мужской красоты. Ну, и что? Не во внешности дело! Можно подумать, все - сплошь Василисы Прекрасные?

Вот тот же Савушкин. Вылитый Бред Питт. И фигура что надо, и рост. А характер отстойный. Нарцисс! Ради принципов душу продаст. И плевать, что красивый, ведь детей от него не родишь. Красота – это временно. В том числе и мужская! Так себе и представляю, как Ромик стоит возле зеркала, смотрит, а там…

Постаревшее, дряблое тело, ягодицы обвисли, член уже не стоит, лицо, как куриная гузка, в морщинах. И думает он с пребольшим опозданием, почему не завёл в своё время маленьких Савушкиных?

Вот опять я о нём. Написал мне недавно:

«Я сложил твои вещи ».

«Куда? », - уточнила.

«В чемодан », - лаконично ответил.

«Вот спасибо тебе! », - написала.

«Когда заберёшь? ».

«А тебе они сильно мешают? ».

«В целом, нет ».

«В целом», - подумала я.

С глаз долой, из сердца вон. Вероятно, нашёл себе новую пассию? Новую дуру, которой не нужно семью и детей. К слову сказать, в соцсетях мы друг друга заблочили. Сначала я его, с психу! Потом, когда я передумала и хотела его разблокировать, обнаружила, что нахожусь в чёрном списке.

«Ты меня заблокировал? », - написала в Вотсап.

«Ты первой начала », - ответил по-детски.

«Зачем тебе дети, Савушкин? Ты и сам - недоросль! », - отправила, а уж после подумала, что недоросль – глупое слово.

Но Ромик его прочитал:

«Я хотя бы не врун », - написал мне, снабдив сообщение кучей говна.

Я в отместку прислала две кучи. На том и простились.

А вещи-то всё-таки надо забрать. Ибо скоро тепло, а у него мои летние платья! Сподоблюсь. Возьму себя в руки и съезжу к нему. А, может, курьером? Боюсь, что отсутствие секса сработает против. И прощальный коитус выльется в долгие слёзы и бичевание себя.

Мы с Пашкой пока что всего лишь целуемся. Я не даю ему доступ к интимным местам. Не готова! Но целуется он хорошо. Хорошо ещё то, что, целуясь, не видишь лица. И можно себе представлять кого угодно.

- Мммм, - я мычу, отловив его руку уже на пути к моим трусикам, - Нет!

- Извини, - моментально смущается он.

От него пахнет мятной жвачкой. И пивом, которое пили вдвоём перед тем, как начать целоваться. Мы смотрели Стенд-ап, какой-то отчаянный комик до сих пор непрерывно болтает у нас за спиной.

Я смеюсь, услышав тупую и пошлую шутку. Пашка, уткнувшись мне в волосы, шумно пыхтит. Чувствую твёрдость под джинсами. И, вскочив, объявляю:

- Я в тубзик.

За дверью туалета я долго смотрю на себя. В тусклом зеркале видно, как губы припухли. Если я не хочу доводить до конца, то зачем начинала?

Охота вот прямо сейчас позвонить и спросить:

- Слушай, Ром, я тут с парнем. У тебя есть последний шанс! Либо ты признаёшься в любви, либо я с чистой совестью отдамся другому.

А если он скажет: «Отдайся!». А если он сам в этот миг соблазняет другую? И делает это на нашем диване. На нашем! На том, где мы вместе смотрели сериал. На спинке которого плед в тёмно-серую клетку. Тот самый, которым мы укрывались вдвоём.