Столько вещей накопилось! Придётся не раз возвратиться сюда.

- А того! – Ромик встал в позу, давя своей мощью, - Это ты обманула меня! Я тебе сразу сказал всё, как есть. Мне перед тобой не в чем оправдываться.

- Так я и не жду оправданий, - ответила я и напялила шапку.

Пальто застегнула, и волосы вынула из-под воротника:

- Просто наши дороги расходятся.

- Вот так, значит, просто? – посетовал он.

«Нет, не просто! Ой, как не просто!», - подумала я, отвергая потребность обнять, прислониться, вдохнуть его запах. Ага! А дальше последует секс, «на прощание». И я не сдержусь, и останусь. Нет, всё! Решено.

- Мне 33, Ром, - повторила опять, - У меня не так много времени.

- Юль, это просто гормоны. Борись! – он коснулся меня.

Я отпрянула:

- Нет, я устала бороться. Ты не хочешь, не надо. А я…

- А ты, значит, хочешь? Детей? Вот эту всю хрень? Чтобы сиськи до пояса, плач по ночам. Может ты кандидата нашла? – он прищурился, глядя в большом коридорном зеркале в глаза моему отражению.

- Нет, - я отвергла гипотезу, - Но найду.

Савушкин выдвинул челюсть вперёд. Даже так, не утратив харизмы.

- Ну, удачного поиска! Если тупые инстинкты важнее любви, - произнёс он, вдобавок, - Значит, ты никогда не любила меня.

Я поправила узел на ярком шарфе:

- А ты? Ты любил? Если тупые принципы для тебя оказались дороже?

Он не ответил, любил, или нет. И молчание – вовсе не признак согласия. Не в этом конкретном случае…

Такси подъезжает. Я залажу в машину. И уже не могу сдержать слёз. В клетке рядом со мной Иннокентий опять восклицает:

- Ррома хорроший!

- Да заткнись ты уже, - пихаю его. И, плотнее закутав клетушку, вынимаю из сумки платок.

- Такой красивый, а плачешь? – вздыхает водитель. Добрый мужчина с заросшим лицом, на котором остались глаза. Даже лоб скрыт под кепкой.

Я шмыгаю носом:

- Простите.

- На, подсласти! – он вручает конфету на палочке, - Дали на сдачу, а у меня зуб болит.

- Спасибо, - улыбаюсь сквозь слёзы. Беру.

Называю ему мамин адрес. Представляю реакцию мамы. Но денег, чтоб снять жильё, нет. Всё потратила! На бельё и на праздничный стол. На субботу заказан. Перед женским днём всегда ажиотаж и цены значительно выше обычного. Вот только… Там все будут парами. Кроме меня.

Наверное, стоило всё отменить? А деньги? Их вряд ли вернут. Решаю сказать Дашке с Олькой всю правду. Пускай отмечают, а я буду ныть.

Перед дверью в родительский дом замираю и слушаю. Мама внутри не одна. Из-за двери квартиры доносится хохот тёть Любы. У них с мамой разница целых десять лет. Как и у нас с её дочерью, Кирой. Кроме двоюродных, у меня нет сестёр. Хотя мама всегда говорила, что хотела родить, но не стала.

Отец всё равно бы нас бросил. Мне было семь лет, когда его потянуло налево. С любовницей долго не прожил. Теперь вот кукует один.

Звонок прерывает беседу. Я жду. И с глупейшей улыбкой встречаю мамулин растерянный взгляд.

- Это что за явление царя народу? – произносит она, заприметив в ногах чемодан.

- Я на время, пожить. Вместе с Кешей, - отвечаю.

А мама, впустив, тянет шею, пытаясь увидеть кого-то ещё у меня за спиной.

- Попугай Кеша, мам! – я ставлю тяжёлую клетку на пол. Разуваюсь.

- Пожить? – хмурит мама морщинистый лоб. Он у неё вечно хмурый, оттого и морщины, - А как же сожитель твой этот, Роман? Разругались?

Не успеваю я объяснить, что к чему, как в коридор выплывает моя тётя Люба. Они с мамой очень похожи. Но не комплекцией! Тёть Люба, весёлая, кровь с молоком. Медовые пряди всегда фантазийно уложены. Мамин прилизанный хвост наравне с худобой отдаёт одиночеством.

- Ой, Юляшка, племяшка моя! Красотуля! – раскрывает объятия тётя.

Работая в булочной, сама как пикантная сдоба, она покорила немало мужчин. Но только хозяин киоска, куда поставляла товар их пекарня, сумел покорить и её.

Спустя полчаса оправданий, у мамы кончаются доводы.

- В тридцать три года жить с матерью, это, конечно позор, - изрекает она.

- Не волнуйся, мам! Я в следующем месяце съеду, - спешу успокоить.

- Куда это съедешь? Обратно к нему?

- Нет! – возражаю, - На съёмную.

Она оскорблено вздыхает:

- При живой матери скитаться по съёмным квартирам?

- Ну, ты же сказала – позор?

- Так позор, что одна до сих пор! – мама, пригладив невидимый глазу «петух» на макушке, глядит на сестру, - Нет, ну ты представляешь, в такой день выставил девку на улицу?

- Он не выставил, мам! Я сама ушла! – пытаюсь я вклиниться.

Но сёстры уже принялись обсуждать мою личную жизнь.

- Надь, а в кого ей быть разборчивой? – слышу, уже выходя, - Не в тебя же?

Вот уж, и правда! Разборчивой не в кого. У мамы и после отца не особенно клеилось. Зато у неё есть Любовь. Тётя Люба. А у меня – Иннокентий. Живой какаду.

Заношу клетку в спальню, снимаю завесу.

- Кеша хорроший! Красавчик! – гордится болтун.

- Хороший, хороший, - достаю из пакетика корм, - А вот Рома – дурак. Слышал? Повторяй за мной. Ррома дуррак!

Научу его фразе, пусть знает. Дурак! Раз профукал такую, как я.

Глава 3

Моя идея поныть в одиночку была отвергнута Лёлькой. Она предложила оставить мужчин, и устроить девичник. Взамен мужикам для поддержки компании я пригласила коллегу Наташку, подругу по фитнесу Таню. В довесок на хвост села Кира, дочура тёть Любы, сестра.

И вот так, вшестером мы уселись за стол. Но не только наш стол был исключительно женским. Кажется, весь ресторан в этот вечер решил обойтись без мужчин.

- Н-даааа, - протянула весьма недовольная Лёлька, - Столько рыбы, и ни одного рыбака.

- Есть один! – радостно взвизгнула Кира.

Мать наказала за ней проследить. Но быть нянькой для взрослой кобылы я оказалась совсем не готова. Длина юбочки Киры, и глубина декольте, затмевали собой нас пятерых вместе взятых. А её худосочные юные прелести добавляли нам веса и возраста.

- Это бармен, он на работе, - ответила Лёля, взглянув себе за спину и оценив «экземпляр».

Её притязательный вкус отвергал всех, кто хоть чуточку ниже по рангу. Лёля – звезда, коей была ещё в школе, и сейчас оставалась такой. Богатенький папа устроил риелтором в штат. И Лёлька меняла мужчин, как духи! Сегодня – рома́нтик, под запах весенних цветов. А завтра, под пряную роскошь ванили, пылающий страстью эстет.

Дашута, хотя мы со школы дружили втроём, предала нашу троицу рано. А проще сказать, залетела! Хотя и упорно твердила, что предложение ей поступило за пару дней до того, как эта «постыдная тайна» всплыла.

- Да брось ты писать уже! – обозлённая Лёля забрала у Даши смартфон.

- Мне нужно узнать, как дела у Васятки, - подруга опять стала быстро печатать.

Васятка – её благоверный. Который всегда где-то рядом, с тех пор, как на пальце у Дашки сияет кольцо.

- Справится твой Васятка! – хмыкнула Лёля.

- Он впервые один так надолго, - сконфуженно бросила Дашка.

- Так ты за него волнуешься, или за детей? – рассмеялась подруга.

Тут в беседу вмешалась Наташа.

- А у тебя кто? Мальчишка, девчонка? – с любопытством спросила она.

И Дашута, поймав благодатную тему, стала рассказывать, «кто у неё». Наташа, постарше меня, ей уже 36. Она замужем долго! И сын совсем взрослый. Вот если бы я родила, как она, то моему могло быть 13...

Нам притащили заказ. И Танюха, соратница в трудной борьбе за красивые формы, заказала себе свежевыжатый сок авокадо. Она - как живое пособие «Что нужно есть, чтобы выглядеть круто». Из нас она – самая старшая. Ей уже сорокет! А по виду не скажешь. Но кого-то природа с лихвой одарила с рождения. А кому-то, как мне, нужно усердно трудиться, чтобы жир не осел и мышца́ не обвисла.

Узнав о возрасте Таньки, моя изумлённая Лёля взялась выяснять и фиксировать письменно все тайны её красоты. А я обратила свой взгляд на Кирюху, которая строила глазки бармену.