Я смеюсь.

— Нет. Просто я всегда чувствовала себя не такой, как все. Я другая. А ещё — мои родители не любят технологии. Почти у всех есть сотовый телефон, а мои считают, что они вредят мозгу. У нас нет кабельного телевидения. Иногда я тайком беру фильмы из библиотеки и смотрю их по ночам. — Я улыбаюсь, надеясь, что Киаран не донесёт на меня. — У нас общий компьютер, и пользоваться им можно только для учёбы. Мама даже предлагала перейти на домашнее обучение, но я отказалась. Если сделаю это, стану ещё более оторванной от мира, чем сейчас.

— У тебя проблемы в общении с людьми? — уточняет он. — Я бы так не сказал.

Я игриво толкаю его локтем.

— Наверное, с тобой просто легко общаться. С другими детьми моего возраста всё иначе. Когда кто-то в коридоре говорит: «Привет, как дела?», я не понимаю, риторический ли это вопрос или он действительно ждёт ответа. Если у меня плохой день — стоит ли говорить правду? Я же могу утомить их проблемами, о которых они и не хотели знать.

— Глубокомысленные рассуждения.

— Да. Люди просто не понимают меня. Даже семья. Я бы лучше провела день здесь, в лесу, чем в торговом центре. И, видимо, это неправильно.

— Что такое торговый центр?

Я смотрю на него с удивлением. Может, он такой же странный, как и я. Кажется, я встретила родственную душу, и от этой мысли мне радостно. Я представляю, как завтра приду в школу с новеньким — моим другом. Моим. Все будут завидовать.

— Знаешь, где куча магазинов, — объясняю я. — Одежда, украшения, косметика и всё такое.

— А, значит, это базар.

Я пожимаю плечами.

— Типа того.

— Можно мне... — Киаран запинается, и это неожиданное смущение кажется очаровательным. — Можно мне потрогать твоё лицо?

— О. — Чувствую себя дурочкой, что не предложила раньше. — Да, конечно.

Наши руки разъединяются, шаги замедляются.

Мои лёгкие замирают, когда я вижу, как его рука находит моё плечо. Его пальцы скользят к ключице, затем поднимаются выше. Сначала он касается моего подбородка и челюсти, потом щёк и носа, бровей. Я рада, когда он чувствует, какие у меня длинные густые ресницы — моё единственное достоинство.

Он завершает своё исследование, проводя пальцем по моим губам.

Думаю, я могла бы умереть счастливой прямо сейчас.

На лице Киарана появляется ухмылка.

— Наверное, тебе стоит начать дышать.

Отступив назад, я жадно глотаю воздух.

— Не знаю, почему я затаила дыхание. Это было глупо.

— Это потому, что ты восхищаешься моим великолепием.

Не могу понять, говорит ли он серьёзно. Никто не может быть настолько самодовольным… но, увы, он прав. Я действительно была настолько им заворожена, что напрочь забыла, что для жизни нужен кислород.

— Кстати, — произносит он, — у тебя очень приятные черты лица. Лицо симметричное, а нос почти идеален.

Покраснев, я касаюсь носа, чувствуя под пальцами прямую переносицу и закруглённый кончик.

— Это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

Да, если судить по строению, моё лицо действительно красивое — пухлые губы, изящный подбородок, выразительные скулы. Проблема только в коже.

— Что это за шум? — спрашивает Киаран, поворачивая ухо в мою сторону.

Я опускаю взгляд на ладонь и перестаю перекатывать стеклянные шарики.

— Мои шарики?

— Нет. Звучит так, будто кто-то звонит в колокол.

— О… Мама. — Прислушавшись, я тоже слышу далёкий звон. — Мне пора домой.

— Так скоро? — В его голосе слышится разочарование.

— Пошли ко мне. — Я хватаю его за локоть и тяну за собой.

— Я не могу.

Нахмурившись, я отпускаю его.

— Отстойно.

— А мне здесь нравится, — говорит он, мило морща нос и глубоко вдыхая воздух. — Думаю, я вернусь.

— Завтра?

Он кивает, но меня внезапно охватывает паника. Я не знаю, где он живёт. А вдруг он на домашнем обучении? Что, если я больше никогда его не увижу? Мой единственный шанс на друга — потерян. Конечно, он заносчивый и властный, но ведь не подлый.

— Обещаешь? — спрашиваю я, не особенно скрывая отчаяние.

— Если ты отдашь мне что-то своё. Что-то важное для тебя. Тогда я должен буду вернуться. — Он произносит это с таким убеждением, будто это древний закон, и я достаточно безумна, чтобы поверить.

Разжав кулак, я смотрю на шарики. По каждому из них проходит одинаковый синий завиток. Они у меня уже два года. Я всегда ношу их с собой — они успокаивают меня, когда я нервничаю. Можно сказать, это действительно важно для меня.

Я глубоко вдыхаю и протягиваю ему один шарик.

— Их два. Они парные. Всегда вместе. И я очень расстроюсь, если потеряю один.

— Я вернусь с ним завтра. Встретимся здесь.

— Хорошо. — Я уже отворачиваюсь, но потом вспоминаю, что он не видит. — А как ты доберёшься домой?

— По волшебству, — улыбается он.

Звон колокола становится громче, и я представляю, как мама, покраснев от натуги, сильнее дёргает верёвочку. Она волнуется, когда я не возвращаюсь сразу.

Бросив на Киарана последний долгий взгляд, я бегу обратно к причалу. Почти добравшись, оборачиваюсь через плечо — и спотыкаюсь. Его нигде нет. Ни на тропинке, ни среди деревьев, ни в ручье.

— Киаран? — зову я, подпрыгивая на носках. — Ваше Величество?

Ответа нет. Только тишина и шум бурлящей воды.

Он просто… исчез.

Сегодня нет того сладкого запаха. Её здесь нет. Куинн. Девушки, о которой я не мог перестать думать.

Стою прямо у входа, но громкий шум по ту сторону портала не даёт мне пройти. Я слышу крики мужчин и женщин — они зовут меня.

Срази моё несчастье. Мне хочется пнуть себя.

Это моя вина. Следовало объяснить, кто я, немного подробнее. Похоже, Куинн не поверила ни одному моему слову… и с чего бы ей верить? Люди, как правило, не подозревают о существовании фейри.

Наша встреча произошла совершенно случайно. Я думал, что иду на запах цветов жимолости, когда пересёк портал. Но мой нос привёл меня к Куинн. Ледяная вода стала шоком, и я потерял ориентацию в этом странном месте.

Разочарованный своей слепотой, я зарычал.

Мама говорит, что не стоит быть к себе столь строгим, пока я учусь заново ощущать мир. К тому же это был всего лишь второй раз, когда я пользовался порталом — и первый после того, как потерял зрение.

Громкий шелест листьев. Кто-то идёт рядом. Слишком близко.

Я раздражённо отступаю от пустого портала — моих врат на Землю. Если бы я мог видеть, между мирами виднелась бы переливчатая водянистая плёнка, словно стекло, через которое всё кажется искажённым.

Я катаю шарик между большим и указательным пальцами, вспоминая, как он был тёплым от рук Куинн, когда она вручила его мне.

Я чувствую его значимость. Внутри будто живёт тяжесть — отражение той мягкой, печальной энергии, что исходила от неё.

Я не думал, что кто-то может быть печальнее меня. Но Куинн… тоска в её сердце тронула моё. В ней было трогательное отчаяние, и меня притягивала её искренность, доброта, сострадание. Её нервные монологи были очаровательны. Она приняла мою слепоту без тени жалости или страха. Просто находясь рядом, я чувствовал себя снова собой.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь уловить её аромат — нежный, с оттенком земли и жимолости, смешанный с сыростью и прелыми листьями. Но кроме него в воздухе только запах пота, дыма и пороха.

Земля — странное место, сочетание красоты и зловония.

Вдруг прямо передо мной раздаётся громкий лай. Я вздрагиваю и отступаю, а гончая продолжает выть, будто чуя чужака. Чёрт бы побрал собак с их шестым чувством.

Мне пора уходить. И жаль, что сегодня я не увижу Куинн.

Я делаю глубокий вдох.

С этим ничего не поделаешь. Остаётся только ждать.

Рассказать родителям о слепом мальчике, которого я видела в лесу, — одно из худших решений, которые я когда-либо принимала.