Современный исламоцентризм специфичен с точки зрения своих составных частей, крупных принципов и практических целей. В ходе его современного исторического развития накопилось критическое видение европейского опыта и его практического политического, социального и нравственного воплощения в мусульманском мире. Это была попытка заполнить созданную колониальным вторжением пропасть между историей и сознанием, между реальной действительностью и парадигмами специфической культуры, между перспективами и источниками исторического и культурного сознания – с тем, чтобы затем перейти к перекладке нужных камней, дабы укоренить имманентность культурного сознания в знании и действии. Иначе говоря, нужно было достичь скрытого консенсуса в современном общественном и политическом сознании мусульманского мира относительно необходимости создания таких жизненных систем, которые черпали бы свои идейные и духовные парадигмы из культурной истории мусульманской цивилизации и представляющих её разнообразных наций. В дальнейшем следовало сориентировать «джихад» и «иджтихад» мусульман в различных областях в направлении эффективного духовного «полюса» межцивилизационной борьбы, с неизбежно вытекающей из этого политической актуализацией культурных компонентов. Все проявления борьбы, вызова, противостояния, созидания и разрушения с их различными рациональными и иррациональными, гуманистическими и варварскими формами и уровнями должны были стать частью этого сложного становления. Это должно было стать предтечей живого восстановления централизма, не утратившего внутренней энергии благодаря заключённой в нём системе парадигм, пронизывающих все поры индивидуального, общественного и культурного бытия. Таким образом, всякий шаг на пути развития культурного и национального самосознания становится возвратом к первоистокам. Следовательно, всё, что происходило и происходит сегодня в мире ислама – не более чем следствие «отсрочивания» неизбежной актуализации колоссального культурного опыта, его отрыва от «духа современности». Между тем современность предполагает позитивное отрицание опыта предков.
Современное исламское реформаторство явилась наиболее сознательной и гармоничной формулой реализации такой задачи, воплощения такого видения. И неудачу, постигшую её в силу указанных выше причин, можно расценивать как неудачу «этапную». Подъём политического радикализма представляет собой оборотную сторону этой неудачи и одновременно её продолжение. Мы имеем в виду преобладание и доминирование того, что можно назвать радикальным временем, а следовательно маргинализацию структуры исторического осознания государства и нации. Это нельзя рассматривать в отрыве от специфики современного становления мусульманского мира с его различными социальными, политическими и идейными силами. Данное становление связывалось и определялось тремя крупными феноменами современной истории: колониальным захватом, «холодной войной» и подъёмом либеральной идеи. Все феномены были чуждыми (евро-американскими) по происхождению и глобальными по влиянию и масштабам. Они вовлекли всех, включая мусульманский мир, в новый процесс, выведший его из круга замкнутости, глубокой изоляции, в котором он находился в одряхлевшей Османской империи, и включили его в орбиту нового исторического движения, сумевшего пробудить в нём разрозненные течения литературного возрождения, религиознополитического реформирования и национального подъёма. Данный сложный исторический процесс не интегрировался в современное исламское (и арабское) бытие и сознание. Из-за этого сохраняется структурная диспропорция в государстве, в политической системе, в обществе и в культуре. Такое отсутствие интегрированности структуры самосознания наглядно проявилось в трёх различных формах, взаимно дополняющих одна другую в ходе современной истории. Первая из них – сложность построения современного государства и модернизации, вторая – лёгкость вовлечения в конфликт интересов и убеждений, характерный для большей части истории «холодной войны» (большей части двадцатого века). А третья заключается в подавленности, утрате способности трансформироваться в направлении демократизации и тотальной структурной реформы после прекращения исторического противостояния двух лагерей (социалистического и капиталистического).
Вглядываясь в бурный исторический опыт подъёма современного политического радикализма, мы обнаруживаем его опасную роль, его постепенное интегрирование в «систему» деспотизма и культурной замкнутости. Данный феномен сопровождался огромными изменениями, происходившими в истории геополитики мусульманского мира, распылением естественного запаса его цивилизационного, государственного и социального прогресса. Поэтому подъём патриотической и националистической мысли в условиях отсутствия необходимых для неё условий начиная с двадцатых годов двадцатого века стал всего лишь деформированным прологом к созданию механизма политического радикализма, то есть механизма бесконечного воспроизводства «отбросов», маргинальности, тоталитаристских иллюзий и идеологий и фундаменталистских убеждений. Всё это сопровождалось иррациональной активизацией масс, раздробленных и возбужденных «политических сил». Не случайно идея «сжигания этапов» истории представлялась обеспечивающей кратчайший путь к достижению национального «рая» и прогресса, горнилом, в котором должно сгореть всё грязное и порочное, что прилипло к телу, совести и разуму.
Превращение радикалистского феномена в механизм производства и активизации «новых» политических сил, его преобразование в модель руководства сопровождалась подавлением единства логики и истории в политической мысли как рационального «иджтихада» в управлении государством и обществом. Идея гражданского общества, свободы и управления постепенно сошла на нет и исчезла, а ей на смену появились выпуклые черты «политического лидера», «вождя масс», «духовного отца». В этой формуле разъедались все рациональные перспективы; следовательно, она заключала в себе постепенное растворение этих перспектив, будучи скорее «пережевыванием» времени, нежели историческим опытом. Неизбежным следствием стало постоянное, «системное» воспроизводство упадка. Одной из наиболее рельефных черт данного явления стало усиление психологии и менталитета политического радикализма, светского и религиозного тоталитаризма, всего того, что приводило к разрастанию упадка с различными его формами, уровнями и сферами. Упадок – это фактическая колыбель экстремизма и радикализма. Дело здесь не только в том, что он снабжает поверхностное сознание всевозможными легко и быстро усваиваемыми формулами и символами, но и в том, что в нём присутствует «энергия» оттачивания иллюзий социальных отбросов, полуграмотных людей в духе насилия и разрушения. В этом заключается секрет колоссальной способности, максимальной готовности современного исламского экстремистского салафизма (ханбализма) к вульгаризации ценностей рациональной умеренности.
Большинство исламистских фанатичных, экстремистских, радикальных и террористических движений представляют собой разнообразные модели ханбализма. Это наглядно проявляется в его новых формах, которые можно обозначить как обновленный ваххабизм. По своей мировоззренческой структуре, культурному менталитету и психологическому настрою ваххабизм представляет собой явление, в наибольшей степени отражающее время идейного, духовного и ментального упадка ислама. Его современный подъём означает осовременивание упадка в одной из его наиболее жестоких, губительных и отвратительных теоретических и практических форм. Следовательно, достижение радикальным исламистским движением своей кульминации в модернизированном ваххабитском салафизме указывает на то, что можно назвать окончательным возобладанием радикализма в современной истории. Речь идет о накоплении радикалистского менталитета и психологии в тоталитарной религиозной модели, вобравшей в себя всё иррациональное в арабском и мусульманском мире, что породил двадцатый век. Окончательным итогом стало перекрывание исторической перспективы, которое, в свою очередь, продемонстрировало, что всё произошедшее было не более чем пустым прожиганием времени, отсутствием подлинной истории, то есть опытом, в котором не присутствовал культурный разум.
