— Я сам, когда перевод в Петербург получил, две недели к девяти часам приходил, как в Новгороде принято, — хмыкнул начальник.

— Да, Александр Михайлович, — вспомнил вдруг я. — Мне ведь, наверное, нужно как-то в коллектив влиться, устроить небольшую пирушку в ресторане по случаю прибытия на новое место службы.

Помню я, как мои коллеги в Череповце водку в рукавах прятали, да еще и порционных судаков утащили, вместе с горшочками.

— Господь с вами, Иван Александрович, какой ресторан? Одних лишь следователей двадцать с лишним душ. Вы же в трубу вылетите.

— Неужели так много народа? — с сомнением поинтересовался я.

Что-то мне показалось, что второй этаж у нас не такой и большой, чтобы вместить всех следователей. Прикинул — кабинетов двадцать, может и двадцать пять — не считал, да еще две приемные. Большая — это председателя суда, поменьше — окружного прокурора. А еще каждый из членов суда свой кабинет имеет. Это в Череповце у председателя один товарищ, а тут их двое, да еще десять членов суда. Значит, судебных следователей для участия в заседаниях судов не привлекают, и это хорошо.

— Здесь только следователи по особо важным делам сидят — восемь человек, остальные по следственным участкам распределены, имеют кабинеты при полицейских отделениях. Тут у нас еще члены суда, товарищи прокурора, старший пристав.

— А следователей по важнейшим делам — сколько штук?

— Н-ну, ежели вашего брата в штуках считать — так две, — улыбнулся Бобрищев-Пушкин. — В Петергофе статский советник Заварзин сидит, да вы. Но Заварзин — он уже старый, хлопотно ему следователем быть, мечтает членом суда стать — генерала получить, но юридического образования нет, а учиться на старости лет не хочется.

Я покивал. По крайней мере, получил некое представление о структуре. Значит, простые следователи — «территориалы», занимаются теми преступлениями, которые на подведомственной территории случились, а те, кто по особо важным — особо важными. А те, кто по важнейшим… Вот тут понятно.

— Хотел спросить — исправлявший должность следователя Константин Константинович Ахматов — он в каком отделении?

— Ахматов… Ахматов… — призадумался Бобрищев-Пушкин. — Не тот ли, который дело по Мироновичу вел?

— Он самый.

— Так он судебным приставом был, отправили, потому что под рукой никого не было. Но он в прошлом году не то перевелся, не то уволился. Точно уже и не помню куда именно, не то на гэ, а не то на ка. Не то в Гельсингфорс, не то в Крым. А он вам зачем?

— Вопросов у меня к нему много. Почему осмотр места происшествия не провел, где он наружный осмотр девочки проводил… Куда клок волос делся, который Сара в кулачке сжимала?

— А, так тот клочок ветром сдуло. Полицейский его из руки взял, в бумажку завернул, а бумажку на окно положил, так его ветром и сдуло. Вот, кстати, я же вам оставшиеся тома собирался отдать — там, где записи с заседаний судов, все и сказано. И про волосы, и про осмотр, и про следы крови, которые не нашли.

Товарищ окружного прокурора встал из-за стола, подошел к точно такому же железному сундуку, как и в моем кабинете, и принялся доставать из него тома уголовного дела.

— Вот, извольте, — кивнул Бобрищев-Пушкин на стопку.

Елки-палки, придется в кабинет возвращаться, папки убирать. Ладно, не развалюсь. Услышал в спину.

— Да, я прослушал — куда вы идти собрались?

— На Невский пятьдесят семь собирался сходить, место преступления своими глазами увидеть, — ответил я, складывая тома на левую руку, на манер охапки дров, а правой пытаясь открыть дверь. — Но теперь уж схожу попозже. Вначале дело изучу.

— Да? — удивленно спросил товарищ прокурора. — Н-ну, коли не лень вам ноги топтать, так сходите. Только, что вы там увидите? Полтора года прошло.

Все-таки, профессия историка сродни профессии следователя. И тот, и другой изучает факты, сопоставляет их между собой, отметает лишнее, делает выводы. Но историк, если он сделал неверный вывод (а какой вывод верен, все равно же никто не знает), ничем не рискует. В крайнем случае — прибежит пара-тройка коллег, начнут опровергать. И все при деле.

Следователю, у которого в руках жизнь и судьба человека, нужно быть предельно осторожным. Спешить не стоит, вот уже неделю копаюсь. Пришлось еще пачку бумаги прикупить — то, что Аня дала, вся закончилось. Скоро начну делать выписки из своих собственных выписок — все запутано.

Мне не дает покоя мысль — почему Мироновича сделали козлом отпущения? Сыскная полиция сразу же сделала вывод, что он убийца. Странно. То, что Миронович сластолюбец и негодяй, ростовщик, еще не делает его убийцей.

А дальше, еще страньше.

После того, как Екатерина Семенова дала признательные показания, подтвержденные иными доказательствами — вещами, украденными из ломбарда, и показаниями ее сожителя, Мироновича отпустили. А потом, спустя пару месяцев, его опять задержали и определили на Шпалерную. Ну, что за фигня-то такая?

Безак, сидючи в камере, вдруг сделал заявление о том, что Семенова на себя наговорила. Дескать, женщина и на самом деле собиралась воспользоваться наивностью Сарры Беккер, и что-нибудь украсть. И она пришла вечером к ссудной кассе на Невском, подошла к двери и увидела, как Миронович убивает девочку.

Отставной подполковник, увидев нежданную свидетельницу, дал ей золотые побрякушки, немного денег и попросил помалкивать о случившемся. Таким образом, Екатеринина не убийца, а свидетель.

Безак идиот? В первоначальной версии показаний, он говорил лишь о том, что знал, что медальон с портсигаром краденые, а про убийство ни сном, ни духом. Сокрытие улик, недоносительство о краже потянут, в общей сложности, годика на два, да и то, из-за большого общественного резонанса. В ином случае отделался бы парой месяцев — стоимость похищенного меньше 500 рублей. Да и сейчас, если бы стоял на своем — знал лишь о краже, об убийстве не ведал, от силы полгода, да не тюрьмы, а высылки. Ну да, грешен, жил за счет женщины-воровки. А недоносительство об убийстве, это уже другое, более серьезное. Каторгу не дадут, а что там, в приговоре? Ну да, по приговору Безак признан виновным в знании и недонесении об убийстве и в растрате и приговорен к четырехлетней ссылке. Ссылка — это полегче, но будет зависеть, куда сошлют. В деревню к родственникам, куда отправляют студентов и школяров — вряд ли. А вот Сибирь, или Пинега — похуже.

А если допустить, что у Михаила Безака какие-то личные счеты с Мироновичем? Решил — мол, и сам сяду, и тебя за собой утащу? Нелепо, на первый взгляд, но кто его знает? Сто раз себе говорил, что в этой жизни ничему удивляться нельзя, но все равно удивляюсь. До смерти Сарры они не были знакомы. Но это с их слов. А вдруг?

И у того, и у другого имеются общие детали в биографии. Оба когда-то служили в армии, потом в полиции.

Нет, здесь ничего совпадающего не отыскать. Да, служили, но Миронович был уволен с военной службы еще в 1859 году, а Безак подал в отставку в 1881-м. То есть, подполковник службу закончил раньше, нежели поручик на нее поступил.

В полиции тоже нет точек соприкосновения. Миронович вылетел из нее в 1871-м, а Безак прослужил всего ничего — полгода.

Ладно, предположим, что отставной поручик и на самом деле идиот, но почему следствие и прокурор сразу же вцепились в показания Безака?

И кто же убийца? Почему на суде «выпало» признание Семеновой? От того, что она психически неуравновешенная? И что с того? Мало ли сумасшедших совершали преступления, их судили, потом признавали невменяемыми и отправляли лечиться. Семенова, во время следствия, свои показания меняла раза три.

И «непонятки», касающиеся самого убийства. Кажется, врач Горский, во время вскрытия убедительно установил, что девочка умерла от удушья — сиречь, от асфиксии. А на процессе он заявил, что смерть могла наступить и от удара тупым и твердым предметом. Как я полагаю, на Горского надавил прокурор.