— Вы репетируете беседу с чиновником по особым поручениям при градоначальнике? — полюбопытствовал я. — Генерал Грессер пришлет кого-нибудь к вам, или вызовет в канцелярию, вы покаетесь, вас накажут — но не слишком и сильно, и все?

— А что еще?

— Так я только начал, господин Сакс, — хмыкнул я. — Халатность при исполнении должностных обязанностей… Ну, выговор от градоначальника, так выговоры у приставов, они всегда есть. А есть еще умышленное уничтожение улик. Только не надо меня уверять, что вы случайно положили пучок волос, что обнаружили в кулаке, на подоконник, а его сдуло ветром.

Опережая пристава, собиравшегося что-то сказать, я заявил:

— Я проверял помещение бывшей ссудной кассы. Окна под самым потолком, вам туда не дотянуться. Члены суда поверили вам на слово, а следователь там не был. Тогда вопрос — зачем вы уничтожили улику?

— Улику я не уничтожал. Может, на подоконник я ее и не клал, запамятовал. Случайно так вышло. А куда сунул — не вспомню.

Сакс уже растерял всю свою былую немецкую невозмутимость. Он нервничал, начал изъясняться попроще. Что ж, будем дожимать.

— Вот эта случайность уже станет рассматриваться не градоначальником, а судом. Умышленное уничтожение улик полицейским чином, производящим расследование — подсудное дело. Докажут? — поинтересовался я, потом сам и ответил. — Возможно, что не докажут. Но, согласитесь, слишком много нарушений, фальсификаций.

— Никаких фальсификаций не допускал. Бес попутал. Поторопился. Не осмотрел.

Батюшки! Лютеранин, почти что европеец, получивший образование в Пернове. (Кстати, это где? Пярну, что ли?) вспоминает бесов, словно русский мужик.

— И это тоже не все, господин Сакс, — продолжил я дожимать. — У меня есть показания нескольких людей, которые свидетельствуют, что именно вы заставили их сообщить, что Миронович домогался Сарры, что он желал ее соблазнить. Даже ее отец сказал, что видел, как отставной подполковник целовал его дочь. Конечно же, они вас боялись. Но на суде-то их показания «поплыли». Вроде, уже и не приставал, не домогался? И что скажете?

Сакс вобрал голову в плечи, тяжело задышал.

— А знаете, что самое обидное, Людвиг Людвигович? — перешел я на имя и отчество. — Обидно, что такой добросовестный полицейский, как вы, пошел на преступление, чтобы посадить в тюрьму какого-то ростовщика. А теперь его выпустят, а вы отправитесь на его место. Ну, право слово, вы заслуживаете большего. Ну, подумаешь, Миронович сумел накопить денег, которых у вас нет. Да, он успешен, он богат. Его любят женщины. И что? Зависть к более успешному человеку никогда не доводила до добра. Уж очень мотив-то мерзкий — зависть.

Мой мягкий тон оказался слишком мягким, зато вывел из себя пристава. Или же, вывело предположение о зависти….

— Да что ты понимаешь, мальчишка⁈ — соскочил со своего места Людвиг Людвигович, растеряв и невозмутимость, и все прочее, присущее «немецкому» темпераменту. — Миронович — растлитель и убийца! А то, что он в свое время не понес наказания за убийство, это моя вина. И пусть он теперь понесет наказание за то, чего не совершал!

— Ну-ну, господин Сакс, не стоит так нервничать. Оттого, что вы покричите, ничего не изменится.

Пришлось встать, едва ли не силой усаживать Сакса на стул. Убедившись, что пристав способен отвечать на вопросы, вернулся на свое место.

— Значит, мотивом вашего преступления стала не зависть, а иные причины? — спросил я. — Все-таки, вам бы следовало мне обо всем рассказать. Не торопитесь, соберитесь с мыслями… Терять-то вам уже нечего.

Сакс слегка успокоился.

— Позвольте мне закурить, господин следователь? — попросил он.

Вообще-то, у меня в кабинете не курят, даже и пепельницы нет. Придется заводить. Но я кивнул, подставив приставу одну из чернильниц. Их в моем письменном приборе аж две, а в этой чернил поменьше.

Сам не курю, но привык, что курильщикам папироса помогает собраться с мыслями. Вот и теперь. Участковый пристав закурил, совсем успокоился.

— Приношу вам свои извинения, господин следователь. Просто, меня очень задела ваша фраза о зависти.

Так она и должна была задеть. А иначе, зачем я ее произнес?

— Людвиг Людвигович, я еще и не такое слышал, — улыбнулся я. — Меня уже и судебной машиной называли, и мерзавцем. А мальчишка — это ерунда. Тем более — мне даже приятно такое слышать.

— Приятно? — удивился пристав.

— Ну да. Мне двадцать два года, а все считают, что мне лет тридцать, а то и больше. Так что, это с вашей стороны комплимент.

— Вам двадцать два? — с сомнением переспросил Сакс, посмотрев на мои петлицы, на крест святого Владимира. — Я тоже думал, что вам лет тридцать. Но как по мне — то и тридцать, это мальчишка.

Я покивал. Рассуждать о своем возрасте не хотелось. Ну, что поделать, если мундир и чины старят человека?

— Значит, причиной вашей ненависти к Мироновичу является женщина? И эта женщина умерла по его вине? — осторожно спросил я.

Дворники дома 57 по Невскому мне не смогли толком ничего рассказать. Дескать — слышали, что Миронович, когда-то давно, у самого пристава бабу отбил! И что мне с этого? Вся надежда на самого Сакса. Ну, кто рассказывать будет? А он продолжал думать.

— Людвиг Людвигович, вы совершили преступление. Как следователь я обязан выделить материалы по фальсификации вами уголовного дела в отдельное производство, открыть уголовное дело. Но я могу кое-что сделать для вас…

Пристав Сакс с недоумением посмотрел на меня.

— Именно так, — кивнул я. — Я могу не брать во внимание, что вызвал вас сюда повесткой… — Сделав небольшую паузу, продолжил: — Предположим. Да, всего лишь предположим, что вы сами явились ко мне, дали чистосердечное признание. Исключительно добровольно, не по повестке. И я ничего не нашел в самом деле. А вы решили-таки сказать правду. Да, виноват, совершил преступление, но действовал из мести за свою погубленную… Ну, что там было? Наверняка, вы любили женщину, которую Миронович соблазнил, она умерла, вы затаили обиду и мечтали отомстить? Ходили вокруг да около, примеривались, а тут, такая удача.

Романы, блин. Графы Монтекристовские. Да настоящая жизнь такая, что романисты отдыхают и пьют квас от зависти к следователям.

Я придвинул Саксу несколько листов бумаги, кивнул на ручку.

— Напишете чистосердечное признание — когда познакомились с Мироновичем, в чем его вина перед вами, что вы совершили для его наказания. Ну, вы полицейский, знаете, что писать. Потом предстанете перед судом присяжных. Прокурор, скорее всего, потребует для вас года два, а то и всего год. Защитник станет уверять, что Миронович подлец, такому место в тюрьме и нельзя относится строго к человеку, который хотел наказать подлеца…

Эх, ну что же я делаю? Опять учу преступника (нет, суда еще не было) как обойти наказание. С учетом общественного мнения — в обществе-то все равно считают Мироновича негодяем, пристав Сакс отделается легким испугом. Максимум — потеряет место, но дворянства, чина и прочего, никто не лишит. Он даже пенсию за службу получать станет. Его репортеры героем сделают. Зато я одним махом избавлюсь от тяжкой ноши — дела по обвинению Мироновича в убийстве.

— Но, Людвиг Людвигович, я помогу вам не безвозмездно, — сказал я, а когда увидел изумление пристава, уточнил: — За свою помощь вы мне поможете отправить убийцу девочки на скамью подсудимых. Согласны? Сами понимаете, что вам это пойдет в зачет. И нам с вами придется и землю рыть, и воду в каналах вычерпывать.

Наблюдая, как Сакс сосредоточенно заполняет уже третий лист, украдкой посмотрел на часы. А ведь опять обед пропустил! Леночка будет переживать. Что ж, судьба у супруги судебного следователя такая — ждать, упрекать, а потом прощать.

Уже не в первый раз в этой реальности слышу, что мост через реку Фонтанку — тот самый, с юношами и жеребцами, называют Аничкиным. Он же должен быть Аничковым, по имени первого строителя Аничкова? Аньки моей здесь не было, наследить не успела, а иначе вообще бы мост именовали Анечкиным. Неужели какие-то изменения названий? Ладно, все бывает.