А я устроился в плавучем кафе, притертым к набережной Фонтанки, ел мороженое, запивая его кофе. Место здесь считается дорогим — чашка кофе пятьдесят копеек, мороженое аж восемьдесят — зато красиво. Аничков (или все-таки Аничкин?) мост, на котором молодые мужчины укрощают жеребцов. Надо будет Лену сюда привести, только не сейчас, а как потеплее станет. Ветер, чтоб его.

Мудрый человек хозяин заведения. Судя по всему — кафешка некогда была большой лодкой или маленькой баржей. Ее обшили деревом, надстроили, обустроили кухней и загнали в приток Невы. Получилось этакое кафе-поплавок.

Какова ширина Фонтанки под мостом и рядом? Метров тридцать? А глубина? Сажень, не меньше. М-да, дела.

— Месье Жан, иду и смотрю — вы это или не вы?

Батюшки, знакомая дамочка. В Череповце с ней встречался, потом в Новгороде.

— Бонжур, мадмуазель Стефи, — поприветствовал я женщину, не вставая с места. Но она и не ждала, что я начну раскланиваться перед ней.

— Неужто узнали? — заулыбалась «мадмуазель Стефи», что в прошлом была Стешкой — череповецкой, а потом новгородской девушкой легкого поведения. — Позволите присесть рядом?

Не дожидаясь ответа, дамочка уселась.

Я быстренько оглядел «мадмуазель», отметил, что ее платье выглядит подороже, нежели то, в чем она была одета в Череповце, шляпка вполне приличная, пусть не слишком дорогая, на руках перчатки, а вот губки, как были подкрашены, так и остаются в помаде. В Новгороде она под гимназистку «косила», а тут сойдет за прислугу из хорошей семьи. А я уж подумал, что с прошлым она завязала. Наверное, Стешке повезло и она перешла на новый уровень — «работает» по дорогим гостиницам, ресторанам, а то и в театрах. Надеюсь, ничего криминального за ней не водится? Как именуют женщин, что «снимают» мужчину в каком-то приличном месте, а потом увозят его на чью-то квартиру, где бедолагу либо опаивают водкой с клофелином, а то и просто грабят? Кажется, хипесницы?

— Иван Александрович, удивлена, — покачала головой Стешка. — Как это вы меня не забыли?

— Стефи, разве я могу вас забыть? — хмыкнул я. — Мы с вами и познакомились-то очень оригинально, а уж потом, в Новгороде, вы мне такую философскую теорию задвинули, что ее можно в книжку помещать.

Степанида и впрямь была очень неординарной проституткой. Мало того, что Достоевского читала, знала кто такая Сонечка Мармеладова, так еще и считала, что проститутки являются интеллигенцией, равно как артисты и художники. Просто деятели художественной сферы служат для духовного обогащения общества, а девушки с пониженной социальной ответственностью — для телесного.

— Мне ужасно понравилось, что вы отнесли интеллигенцию к декоративным зверькам, — продолжил я, — а нас, полицию, судейских чиновников — к цепным псам.

— Неужто разобиделись?

— Наоборот, — покачал я головой. — Понравилось.

— Н-ну, тогда ладно, — протянула Стешка, потом спросила: — Иван Александрович, угостите меня чем-нибудь?

Ёшкин кот. И посылать подальше женщину неудобно, а угощать… Не то, чтобы было жалко рубля. Жалко-то жалко, но не суть… Угощение может наложить на меня некоторые обязанности.

— Угощу, — решил я. — Но угощу я тебя не как трудовую интеллигенцию, что обеспечивает потребности общества в прекрасном, а как свою старую знакомую, как землячку.

Степанида, подзывая официанта, спросила:

— Брезгуете?

Вместо ответа я продемонстрировал свое обручальное кольцо. А что сказать? Что да, брезгую?

— Мишель, принеси мне все то же, что и господину следователю, — сделала заказ Стешка. — Вы ведь до сих пор следователь? — Потом хмыкнула: — Можно подумать, что женатые на сторону не ходят. Да у меня каждый второй с кольцом. А я раз в неделю доктору показываюсь, так что, не переживайте.

Раз в неделю, стало быть, «вольная» желтобилетница. Те, которые в борделях, они два раза в неделю обязаны показываться. Только, когда это спасало от нехорошего заболевания? Кровь на анализ пока не умеют брать, и мазок не берут.

Кофе еще полчашки, а иначе бы просто оставил деньги и за себя, и за дамочку, и ушел. Но принцип — кофе должен быть выпит.

— Давай Стефи, сменим мы с тобой тему, — предложил я. — О жизни я тебя спрашивать не стану — выглядишь ты неплохо, даже свежее стала.

— О, это да, — зарделась Степанида. — Я ведь теперь и работаю-то так, по привычке, а то и для удовольствия, если человек симпатичный, вроде вас. Что целый день дома-то делать? Скукота.

— Не иначе, покровителя себе нашла? — спросил я достаточно равнодушно. Нашла, так и ладно.

— Нашла, — кивнула Степанида. — Человек он серьезный, при деле, при капиталах. Квартиру мне снимает — маленькая, зато своя, с отдельным входом, деньжат подкидывает.

— А ты что? — поинтересовался я для проформы, хотя на самом-то деле личная жизнь старой знакомой не слишком-то и интересовала. С другой стороны, а вдруг пригодится для какого-нибудь сюжета?

— Так я же говорю — скучно мне в четырех-то стенах сидеть. Филимон Карпович ко мне только два раза в неделю заходит, у него же семья, а мне-то что делать? Опять-таки — деньги нелишние.

Солидный человек, у которого хватает денег, чтобы снять квартиру для любовницы, подкидывать ей деньжат, мог бы завести себе женщину поприличнее, а не проститутку, которую приходится делить неизвестно с кем. Впрочем, если «солидного» человека это устраивает, какое мое дело?

— А Филимон Карпович, надеюсь, не деловой какой-нибудь с Вяземской лавры? — поинтересовался я.

Вот только этого не хватало, чтобы у меня оказалась в знакомых маруха какого-нибудь туза с лавры. Переживу, конечно, но лучше не надо.

— Нет, у Филимона Карповича квартира на Васькином острове, он с лаврой только по работе дело имеет.

— А что за работа такая? — удивился я. В моем представлении Вяземская лавра — клоака, в которой проживают беспаспортные бродяги, воры и нищие. Какая у них работа?

— Филимон Карпович — мусорный князь, — пояснила Стешка. С толикой гордости сказала: — Сам когда-то с низов начинал — отец из дома выгнал, так он тряпки старые собирал, потом в люди выбился — лавку обменную ему доверили, а со временем все дело под себя подмял.

Мусор? Так вроде, раздельного сбора мусора здесь нет. Но его и в моем времени нет, только добрые пожелания. Разве что старые книги — сочинения классиков в макулатуру сдают. А еще приключения Анжелики — маркизы ангелов. Их столько в девяностые напечатали — теперь не знаю куда девать.

— Так мусор, вроде бы, дворники сметают, потом его за город вывозят, на свалку.

— Э, Иван Александрович, ничего-то вы не знаете, — усмехнулась Степанида. — Мусор, это же золотое дно, если его правильно использовать. Тряпки старые, бутылки пустые — а хоть и стекло, кости, кирпич битый. Босяки из лавры все собирают, в лавки обменные сдают, а Филимон Карпович все это и продает. Не сам, конечно, у него на то приказчики есть. На него возчиков с телегами человек двадцать работает. И денежки неплохие имеет. Вон, дачу для семьи собирается строить, а то и поместье.

Что-то я не задумывался о судьбе вторсырья. А тут деньги зарабатывают. Хм…

Стекло, вроде, понятно. Его можно в переработку пускать, железо, и другие металлы — в переплавку. А остальное куда?

— Тряпки-то на кой? — удивился я. — Нищим, что ли одежку шить? Или отстирывать, да в госпиталя, на корпию?

— Иван Александрович, вы же образованный человек, — вытаращилась на меня Степанида. — А бумагу-то из чего делают?

— Подожди-ка, про бумагу из тряпок я знаю. Бумагу как раз из тряпок вначале и стали варить. Но это когда было? Давным-давно. У нас же ее из мелких опилок, из целлюлозы варят. А целлюлозу из измельченных щепок изготавливают.

— Не знаю, из каких-таких щепок, из… цулулезы какой, а в Санкт-Петербурге бумагу до сих пор варят из тряпок. А тряпок-то много надо.

— Ну, Стеша, ты меня удивила, — покачал я головой. — Я же в Череповце с Милютиным разговаривал — тот картонную фабрику собирается ставить, чтобы опилки не пропадали. А тут, значит, все по старинке…