Иван Андреевич идет в ногу со временем. Молодец. Только, хватит ли опилок и на картон, и на прессованные брикеты? А может, оно и лучше, если в Череповце бумажную фабрику не построят? И без нее есть чему Шексну с Ягорбой засорять.

— Да, а кости для чего собирать? Костяную муку делать? — спросил я. — А битый кирпич? Он-то на кой?

— Из кости костяную муку делают, ее на фарфоровую фабрику берут, для костяного фарфора. А кирпичи колют мелко, а потом в глину добавляют, чтобы новый кирпич крепче был.

Пожалуй, не стану жалеть, что встретился нынче со Стешкой. Вон, сколько нового узнал. А ведь девка-то умная, практичная. Жаль, что ум ее не в ту сторону увел.

— Смелая ты женщина, — заметил я.— Из Череповца в губернию рванула, в столицу отважилась.

— А что столица-то? — фыркнула Стешка. — Есть, конечно, среди девок и порядочные, вроде чухонок, которые на приданое зарабатывать приезжают. И барыньки есть, что от скуки себя продают — им же приключения подавай. Есть даже жены да дочери чиновников мелких, тоже копеечку заколачивают. А что поделать? Жить-то всем надо. Но все больше тех, что вроде меня — из городишек каких, а то и из деревень. Какая сама приехала, а кого брат привез, или отец.

— А что, и так бывает? — удивился я. — Чтобы отец родную дочь на панель привез?

— Все бывает, — отмахнулась Стешка. — А я в Новгороде зиму пробыла, да весну, выручка, пусть и получше, чем в Череповце, но все равно, на старость не накопить. А дай, думаю, в Питер поеду, попытаю счастья. А вдруг выгорит? Конечно, поперву-то надо осторожнее быть — и коты местные, и девки тутошние, и отметелить могут, и волосы выдрать. Но, коли без спешки, да осторожненько, походить, поспрашивать, да подружиться с кем, так можно и себе местечко-то отыскать. Питер — город большой, для рабочего человека всегда место отыщется, ежели со всем уважением. Подружка тут нашлась — Маруська, из наших, из Шухободи, приютила меня на первых порах. А потом-то и легче стало.

Я невольно улыбнулся, вспомнив слегка сумасшедшую дворянку, что проходит у меня в качестве подозреваемой. Та тоже пыталась в шлюхи пойти, но действовала нахрапом, чуть было не огребла. Вот, что значит отсутствие опыта.

— А вы чего улыбаетесь? — насторожилась Стешка.

— Не из-за тебя, не волнуйся, — заверил я девушку. Быстренько соврал: — Журналиста знакомого вспомнил, который желал самого Гиляровского перещеголять. Мечтал сенсацию раздобыть, и раньше главного репортера в газету сдать. Но не учел, что у того везде знакомые и друзья — и в полиции, и в больнице. Молодому надо идти, ноги бить, а Гиляровскому уже все на блюдечке поднесут. Подумалось — что в газетах, что на панели. Везде давка, везде конкуренция.

— А где по-другому? — пожала плечами мадмуазель. Приняв от официанта кофе и мороженое, кивнула парню. — Мерси, Мишель.

Проводив взглядом спину парня в красной рубашке, хмыкнула:

— Нравится дураку, когда его не Мишкой зовут, а Мишелем. И мне, дуре, тоже нравится, когда меня Стефи зовут. Кроме вас, правда, так никто и не звал.

— Так коли ты меня Жаном назвала, так и я стараюсь соответствовать, — усмехнулся я. Потом вспомнил еще одного персонажа: — Стефи, а в Новгороде, насколько помню, с тобой наш карманник был — Востротин, если не ошибаюсь? Я же его в Череповце как-то в камеру определял.

— А, Сидорка-то? — вспомнила дамочка своего прежнего кавалера. — Дурак он, Сидорка. Сто раз ему говорила — тыришь по карманам на ярмарках да в лавках, там и тырь. И не лезь туда, куда не положено лезть.

— А он?

— А он, дурачина, решил по вагонам тырить. Поезд же у нас ходит от Москвы до Питера, и обратно, так он решил, что, если в Чудове сесть, так успеет до Питера и чемоданчики потрясти, и сумки взрезать. Мол — в желтых да синих вагонах одни только богатенькие ездят, таких грех не потрясти. А в поездах-то уже майданники с опытом по ширмам да по чемоданам шарят, Сидорка супротив них сявка. Говорила ему — мол, коли хочешь в поездах шмонать, так поговори с народом, поклонись, бутылочку им поставь, а он — мол, сами с усами. Вот и допрыгался.

— Неужто порезали?

— Зачем резать? — хмыкнула Стешка. — Руки ему в дверях придавили, пальцы сломали, а на перегоне из поезда выкинули. Живой хоть, так и то, слава богу. Понятно, что работать не сможет, руки как крюки, предлагала — давай, я тебя хоть в сторожа определю, так нет, не по чину. Сидит сейчас возле святой Софии, милостыню просит.

Востротина мне не жаль, но обидчики должны быть наказаны. Но вор на своих коллег жалобу в полицию не понесет.

Кофе выпито, пора и честь знать. Но Стешка не торопилась. Ухватив меня за руку, сказала:

— Иван Александрович, а что мы все обо мне, да обо мне? А я так рада, что вас встретила. Я ж слышала, что убили вас, даже поплакала малость. Вот, думаю, один был хороший человек среди псов царских, так и того убили. А убили-то, скорее всего, свои, а на разбойников все спихнули. Потом, слава богу, прочитала, что жив Чернавский. Расскажите — как там в Череповце? Жуть, как соскучилась. Новости-то какие? Земляк, он как родственник на чужбине.

Вот те на. Только такой мне родственницы не хватало. Но посылать подальше женщину неудобно. К тому же — вроде, и на самом деле землячка, да еще и поплакала обо мне. Как тут уйти?

Махнул рукой официанту, заказал еще одну чашку кофе. Пожал плечами:

— Так какие новости? Тебя что интересует-то? Железную дорогу до Череповца еще не провели, как проведут, так узнаешь. А что еще?

— А меня все интересует. Кто женился, кто крестился, кто умер… Уж простите, Иван Александрович, что пристаю, но наших-то давненько не видывала.

И что бы ей такое рассказать? Про козу Маньку, которую в Череповце оставил, точно, что неинтересно.

— Доктор женился, который Михаил Терентьевич. Знаешь такого?

— Как же Михайлу Терентьевича не знать? Он же меня раза четыре чистил. Человек хороший, всегда с шуточками да прибауточками, и брал немного, и чистил хорошо.

Федышинский девок чистит? Вот гад. Не хвастался. Ага, хорош был бы медик, который признается, что занимается противозаконным делом.

Какие подробности-то всплывают вдали от дома. Ладно, жалоб на него не поступало, замнем это дело. И я уже не в Череповце.

— А на ком он женился? Старушку какую-нибудь за себя взял? — не унималась Степанида.

— Почему старушку? Молодая женщина, двадцати с чем-то годков. Не исключено, что и ты ее знаешь. Софья Прыгунова.

— Сонька-портниха? Да? — вытаращилась Стешка. — Так она же б… каких мало. Только она, в отличие от нас, денег не брала, а забесплатно давала, за удовольствие! И че, Михайло Терентьевич себе путевой бабу не мог найти?

— Стеша, тут уж ничего не скажу. Мог, не мог, а влюбился, к тому же, Софья беременная. Женились, теперь ребенка родят, а что еще надо?

— Беременная? — переспросила Стешка. Покачала головой, перекрестилась: — Ежели, от него, так дай им бог счастья.

Мне показалось, что у мадмуазели в уголке глаз мелькнула слеза?

— Вот и я про то, — кивнул я. — Как знать — может, обретет он счастье на старости лет? А от него, нет ли, какая разница?

Про такую деталь, что я был шафером на свадьбе доктора, промолчу. Ничего интересного, сверхвыдающегося. Постоял, подержал венец, потом отсидел, сказал что-то умное, и сбежал. Да и свадьба у Федышинского была не такая, как у нас с Леной. Даже и гостей почти не было.

— А что еще?

— Вот, и сам я женился, но жену ты мою вряд ли знаешь, в твою бытность гимназисткой была…

— А кто? Не Танечка ли Виноградова?

Господи, не к ночи бы помянуто! Танечка Виноградова…

— Нет, не она. Бравлина Елена.

— Э, эту не знаю, — помотала головой Стешка. — А Танечкин папаша, что товарищем прокурора был, одно время ко мне захаживал. Сначала-то, как порядочный, а потом захотел, чтобы я его за рупь обслуживала — дескать, дочку надо учить. А я ему отвечала — нет, меньше, чем за два рубля не дам. Подумалось — может, он за вас дочку-то и сосватал?