— Окна здесь открываются? — спросил я.

— Раньше-то открывались, но управляющий велел рамы заколотить, чтобы никто с проспекта не влез, — ответил Прохоров. — Когда заколачивал — табурет пришлось брать.

— Пошли наружу, — махнул я рукой, с наслаждением выбираясь наверх.

— Я же вам говорил, ваше высокоблагородие, что тут ничего нет, — с укоризной сказал Мейкулло, принимаясь запирать дверь.

— Да как бы тебе сказать… — покачал я головой. — Отрицательный результат — тоже результат. То, что я увидеть хотел, увидел. Так что, друзья мои, огромное вам спасибо. Деньги вы честно заработали.

Выдал мужикам по беленькой бумажке. Хотел дать дворникам по два рубля, но решил, что это лишка. Вообще они были обязаны мне все бесплатно показать, тогда пришлось бы управляющего звать, а то и в полицейский участок идти. Не будь у меня лишних денег, так бы и сделал. Понимаю, что развращаю людей, но так проще. И быстрее.

— Что ж, вот вам моя визитка, — вытащил я свою новенькую визитную карточку, отпечатанную стараниями маменьки в типографии Военно-Медицинской академии. — Можете управляющему отдать, можете себе оставить, на память. Не исключено, что мы с вами еще встретимся. Но не переживайте –понадобитесь, я к вам курьера пришлю.

— Так, ваше высокоблагородие, нас снова на допросы станут тягать? — со слезой в голосе спросил Мейкулло. — Уж сколько можно⁈ И пристав допрашивал, и следователь, и прокурор. На суд только два раза ходили.

— Я же сказал — если понадобитесь. А не понадобитесь — так на кой вы нужны?

Надо бы подвести итоги визита на Невский, в бывшую ссудную лавку. С одной стороны, ничего важного, способного пролить свет на раскрытие убийства, я не узнал. С другой — убедился, что удар мог быть нанесен сверху вниз, со ступенек. А еще понял, что волосы, которые полицейский вытащил из кулачка мертвой девочки, не могли быть положены на подоконник, с которого их сдуло ветром.

Выйдя на улицу, с наслаждением вдохнул воздух двора. После затхлого полуподвала, даже вонь от мусорных куч показалась ароматом.

— И все-таки, кому же так Миронович насолил? Все понимаю — жадный, подлый. Опять-таки — ростовщик, который кровь пьет. Но, чтобы так вот подвести человека под монастырь, надо его сильно ненавидеть.

— Так ваше благородие, чего тут гадать? — хохотнул Прохоров, окончательно успокоившийся. — Все дело в бабе.

— В бабе? — хмыкнул я. Посмотрев на дворника, сказал: — А вот теперь, дорогой мой работник метлы и лопаты, пойдем-ка куда-нибудь в спокойное место, поговорим.

— А чего болтать-то? — струхнул дворник. — Сболтнул я, не подумав.

— Ничего страшного, поболтаем еще. И, поподробнее. Мы с тобой даже до Окружного суда прокатимся, там точно никто не помешает. На коляске — десять минут хода. Мейкулло, извозчика нам поймай. Ты тоже с нами поедешь.

— Так, ваше высокоблагородие, служба у нас! Что управляющий скажет?

— Я вам повестку выпишу — покажете управляющему. Много времени не отниму, но это от вас зависит — захотите быстро вернуться, быстро расскажете. Вперед, и с песней.

Антон Павлович, чтоб его. Я же говорил, что с писателями надо держать ухо востро. А еще лучше — не подпускать их на пушечный выстрел ни к себе, ни к своей семье. Не прошло и недели, как в «Московском листке» появился не то фельетон, не то юмористический рассказик под названием «Ужин аристократов». Автором выступил некий «Брат моего брата». Кому-то этот псевдоним ничего не скажет — мало ли братьев, но я то знаю, что это один из псевдонимов Антона Павловича. В «Московском листке» печатается еще и старший брат Антона — Александр Павлович.

Да и стиль, надо сказать, именно чеховский. С легким юмором, переходящим в сарказм, без излишнего морализаторства.

Описал он наше семейство, в общем-то, и неплохо. Здесь и глава семьи — тайный советник N., занимающий важную должность в министерстве, уставший до такой степени, что ему не хочется отвечать на вопросы домочадцев, и единственная просьба — не играть на рояле, потому что рояль расстроен. Его сынок — небесталанный писатель, служащий чиновником лишь для того, чтобы подчеркнуть ущербность тех авторов, которые зарабатывают литературным трудом. Сам писатель-чиновник ничего не читает — зачем читать, раз он пишет? Не имеет авторитетов в мире литературы, критиков презирает и считает, что единственным критерием критики является «нравится или не нравится». А встреча с какой-нибудь литературной «мелочью», вроде графа Толстого, или Григоровича — зря потраченное время, что только испортит его литературный стиль. В переписку с коллегами по творческому цеху или поклонниками вступать не желает, чтобы не давать никому повода для хвастовства в знакомстве со знаменитым писателем.

Чиновник-писатель — довольно-таки скучный человек, не способный не то, что на порыв, но даже на рюмочку водки за ужином.

Маменька — дочь отставного генерала, определенная в наставницы курсисток, переживает, что барышни на переменах строем не ходят, песен солдатских не знают. И было бы правильно, если бы курсисткам дали какую-нибудь фельдфебельшу, чтобы та научила их дисциплине.

Немножко прошелся по невестке — 'красивой, но меланхоличной барыньке, не понимающей — зачем она вышла замуж за такого скучного человека? И не рановато ли в восемнадцать лет выходить замуж за тридцатилетнего старика? Она бы могла, как ее сверстницы танцевать, бегать по гостям, целоваться в саду с кадетами, а теперь приходится переписывать рассказы мужа, потому что у того хромает орфография, а почерк такой, что позавидует пьяная курица. Разве может быть гениальным писателем человек, не умеющий красиво и правильно писать?

Но больше всех досталось младшей представительнице семьи — гимназистке, считающей себя самой умной, державшей в своих цепких ручонках не только прислугу, но и самого тайного советника, прекрасно знающей — сколько в мире проживает людей, отчего звезды не гаснут и отчего Китай до сих пор не напал на Россию, но искренне полагавшей, что караваи хлеба растут на деревьях, козу можно скрестить с крокодилом, а женский ум превосходит мужской, потому что именно женщины рожают мужчин.

Вишь, не поверил Чехов, что наша Анечка из крестьян, вот и решил малость передернуть. Отомстил девчонке.

Кажется, если бы Чехов написал о ком-то другом — только бы посмеялись. А мы все дружно обиделись. Еще бы — мало нам, так он еще и нашего кота приплел. Кузьма, видите ли, его утром обидел.

Обиду мы обсуждали за ужином.

— Писаку этого, чтобы в наш дом больше ни ногой, — твердо заявил отец, укоризненно посмотрев на меня. Фыркнул: — Усталый тайный советник, засыпающий за стаканом чая, бормочущий — что там в ведомстве происходит в его отсутствии? А вдруг домовые резвятся? Бумаги перепутают — беда будет. Ладно, что не тараканы.

Батюшке «Московский листок» уже и подчиненные поднесли, и министр. А вычислить, кто скрывается под буковкой N., — не так и сложно. Тайных советников в империи не завались, а уж чтобы у тайного советника имелась супруга — начальница курсисток (пусть учащихся, но это неважно), да еще с отцом-генералом, так и искать не нужно. Скверно, что господин Чехов еще и меня вложил, пусть и обещал не раскрывать тайну моего псевдонима. Конечно, тайну он не раскрыл, но…

— Да, Иван, батюшка прав, — поддакнула маменька. — Очень неприятно, если в твой дом приходят люди, которые платят черной неблагодарностью. Отца-генерала зачем-то приплел?

Вообще-то, принимала Анька, и это была ее идея оставить Антона Павловича на ужин, да еще и определить на ночлег. Но что с девчонки взять? Решение-то все равно мое. Мог бы и отказать. А я, из-за него, из-за гада, в пять утра встал, яичницей кормил, да еще и кофе лично варил. Яичницу писатель припомнил — дескать, за ужином семья поглощала устриц, привезенных из Лозанны, пулярок, шампиньоны, а гостю на завтрак подали оладьи и яичницу.

Молодец, что про кофе ничего плохого не написал, иначе убил бы. И почему устрицы из Лозанны? Пулярка — это у нас кто? Птица? А вместо шампиньонов мог бы про трюфели написать, они дороже.