— Так кто ж его знал? — вздохнул я. — Пришел, вроде, по делу — по поводу нового спектакля, жалко его стало — в Петербург приехал на один день, гостиницы нет. Впредь мне наука.
— Нет, это не Ваня виноват, это я, — повинилась Аня, не любившая, если кто-то берет ее вину на себя. — Это я предложила Антона Павловича на ночь оставить.
— Мерзавец он, — внесла свою лепту и Леночка. — Ладно, что меня обозвал меланхоличной, почти что дурочкой, но зачем Ваню-то так обидел? Старик, видите ли, тридцать лет. И какое его… песье дело, когда замуж выходить?
— Ну, это-то положим, не самое страшное, — отмахнулся отец. — Про возраст Ивана писака не знает, а коллежским асессором и кавалером как раз к тридцати годам и и становятся.
— А почему — мнящий себя гениальным? — не унималась Лена. — Рассказы, а особенно сказки, что Ваня пишет, гораздо лучше, чем-то, что Чехонте карябает.
Определенно, Антон Павлович обзавелся в нашем доме врагом. Кажется, и приятно, что Леночка так расстроилась из-за меня, но и стыдно. Ваня свои произведения не пишет, а подворовывает у других. Но он в этом не признается. Алексею Николаевичу Толстому еще только три года, а Евгений Шварц, вроде бы, еще даже и не родился[13].
— Чехов-то у нас врач? Жаль, на службе не состоит, а иначе можно бы ему выписать направление куда-нибудь, вроде Сахалина. Пусть бы он там арестантов пользовал, — задумчиво произнес отец. — У меня как раз на Сахалине врачей не хватает. Позавчера докладывали — один помер, второй спился, третий к гилякам жить ушел. Теперь вот, ищут его по всему острову. Или, можно и без службы куда-нибудь определить… поговорить, что ли, с Московским градоначальником? Выслать в административном порядке на пару годиков. Поживет в деревне — можно даже не слишком далеко, в Архангельскую губернию определить, или Вологодскую, ума накопит.
Ой-ой… А ведь рассерженный товарищ министра внутренних дел запросто может бяку сделать. Отыскать у Чехова какое-нибудь прегрешение? Да запросто. И в ссылку, на пару лет.
— Только, ты ведь не станешь ничего этакого делать? — поинтересовался я.
— Конечно не стану, — усмехнулся отец. — Личные счеты из-за какого-то фельетона сводить? Да я себя уважать после этого перестану. Это уж я так, помечтал вслух.
— А надо бы Чехова наказать. Пусть бы в деревне коз посчитал, и за крокодилами бегал. Ладно, что нас обидел, так еще и Кузеньку оскорбил, — мрачно сказала Анька. — Видите ли — сидел в засаде, и на гостя напрыгнул! Подумаешь — серебряную цепочку перекусил. У Ивана он золотую перекусил, и ничего. А может, у Кузеньки зубки режутся?
Анька умница. Знает, как разрядить обстановку. Несмотря на обиду, нанесенную Чеховым, семейство расхохоталось. Леночка соскочила со стула и отправилась разыскивать наше рыжее чудовище. Или сокровище?
Сокровище, разумеется, было неподалеку — посматривал, не удастся ли что-то спереть со стола? Обычно, за ужином на руки Кузьку никто не брал, но на сей раз было сделано исключение — Леночка котика ухватила, Ваня с Аней погладили, а батюшка одобрительно сказал:
— Вот, хоть один человек — пусть и кот, да постоял за честь семьи.
— Плюньте, — посоветовал я. — Иначе получается — мы обиделись, значит, писатель будет доволен. А если кто-то вопросы станет задавать, так пожимайте плечами и посылайте в «Московский листок». Пусть у брата, спрашивают. Мы-то здесь причем? Месяц-другой пройдет, все уляжется, зато Антон Павлович гонорар получит.
Не исключено, что триггером послужила еще и зависть. Начинающим драматургам, как я недавно узнал, платят два процента от сборов за один акт, а нам целых сорок за три. Есть разница?
— Ага, рубля три заплатят, — хихикнула Аня. — Он жаловался, что «Московский листок» по трешке за рассказ платит.
— Рубль ему послать, что ли, как компенсацию за цепочку? — задумчиво предложил отец. — Или — тридцать серебряных гривенников?
— Жирно серебряными, — решила Анька. — Лучше я в «Московский листок» рубль пошлю, от имени Кузьки.
Рубль от кота на ремонт цепочки семья одобрила. А заодно Чехов поймет, что его псевдоним раскрыт.
— Ты Манане еще не писала? — поинтересовался я.
— Писала, — кивнула Аня. — Она мне не так давно сообщала, что в Московском суде должность судебного рисовальщика вводят, я и предложила Чехова-младшего взять.
Вот как интересно! Судебный рисовальщик? А почему не в Санкт-Петербургском суде?
На секунду установилось молчание, но никто не стал предлагать Анечке отозвать предложение обратно. И вообще — что сделано, то сделано. А мстить… Нелепо, если честно. Но рубль отослать надо. И отомстить я немножечко отомщу. Давал себе клятву ничего не красть у Антона Павловича, но он сам напросился. Рассказ про Ваньку Жукова пока не опубликован, это я точно знаю. Сам рассказ дословно не помню, но близко к тесту. Антон Павлович, наверняка уже сделал себе пометочку в записной книжке или набросок. Конечно, у меня получится хуже, нежели у самого Чехова, но…
Что ж, пусть пишет, только теперь ни один редактор у него похожий рассказ к печати не примет. Не поймет намека, так у меня в запасе еще и «Дуэль» имеется, и «Дама с собачкой». Некрасиво, конечно, ну так не я это начал.
— А я вам давно говорю — ерунда эта ваша литература, — загремел вдруг отец. — Спектакли еще надумали… Вы бы еще в актеры записались! Денег вам мало? Анна, ты мне скажи — сколько тебя нужно?
— Александр Иванович, мне нисколько не нужно, — оторопела Анька. — У меня все есть.
— Вот-вот, ничего ей не нужно, а нужно, чтобы было нужно, и чтобы ты у меня деньги просила!
— Саша, ты чего? — удивилась маменька.
— А так, наболело… — с обидой покосился отец на Аньку. — Послушаешь, иной раз, как подчиненные жалуются — мол, дочка на новое платье деньги просит, а оно пятьдесят рублей стоит! Пятьдесят — даже для директора департамента дорого. А эта… козлушка, у меня ничего не просит.
— А я не козлушка вовсе, а вполне себе приличная барышня, — надула губы Аня.
Батюшка тут же взял на полтона ниже, заволновался:
— Анечка, ты не обижайся, это же я любя. — Отведя в сторону правую руку, попросил: — Ну, иди ко мне, маленькая моя, обниму хоть…
Анечка быстренько подскочила к батюшке, позволила заключить себя в объятия, сама обняла господина товарища министра.
— Ладно, Александр Иванович, я ж тоже не всерьез.
Мы с Леночкой, чтобы не рассмеяться, сделали вид, что увлечены Кузьмой, который вольготно развалился на коленях у моей супруги.
Прав господин литератор — крутит нашей семьей барышня.
Батюшка, наобнимавшись с Анькой, наехал теперь на меня:
— Иван, ты сейчас столько получаешь, что генерал позавидует, а я тебе половину дохода от имения отписал, разве забыл?
— Забыл, — повинился я.
Да, ведь отец и на самом деле говорил, но я мимо ушей пропустил. К тому же — те деньги, которые ты не видишь, не зарабатываешь — так они, вроде, и не твои.
— Так и на кой-тебе эти копейки? В банкирскую контору Юнкера тебе ежегодно станет поступать половина доходов, — принялся объяснять отец. — Сама контора в Москве, но у нас имеется филиал. Сходи, уточни, сколько тебе за прошлый год перечислили. Должно быть не то пятнадцать, не то двадцать тысяч. Проценты там небольшие — за год лишь два набегает, но, что хорошо — ежели, вы с Леночкой, за границу соберетесь съездить, то много денег с собой можно и не брать. Две или три тысячи. А деньги можно телеграфным переводом из «Юнкера» запросить и перевести почти в любой европейский банк. Нужно лишь заранее справиться — с какими банками контора сотрудничает? Но точно знаю, что и с Парижем, и с Берлином, и с Веной есть связь. И что-то с Италией. Не то в Риме, не то в Неаполе. Если что — так и этого хватит. Европа-то, она маленькая. Деньги заканчиваются — сел в поезд, поехал, заказ сделал.
— Еще можно на почте телеграфом деньги заказать, — подсказала Анна. — Правда, у европейцев процент за доставку разный — в Италии шесть процентов берут, во Франции два. Но это я потом уточню, и вам запишу.
