Но…

У нас не было королевы смертных. Уже много десятилетий. Городом управляли старые роды через советы и голосования, а Священный дворец давно перестал быть домом королевской семьи и принадлежал танцовщицам. Я не должна была верить ни его красивой истории, ни словам, так гладко слетавшим с его языка. Если хоть что-то из этого было правдой, мне нужно было подтвердить всё в Зале Летописей.

Я тщательно подбирала слова.

— Если всё это правда, чего ты от меня хочешь?

Он снова взял перо.

— Станцуй новый танец, которому я тебя научу. Потом научи ему остальных танцовщиц, и в следующее полнолуние освободите нас.

— В условиях сделки обычно есть выгода для обеих сторон.

Снова эта усмешка. Едва заметная. Почти горькая.

— Танец убивает тебя.

Я коснулась горла.

— Такова жертва Танцовщицы Разлома.

— Танцевать до смерти? Не думаю. Поднимать магию из самой земли и благословлять ею свой город — честь. Но ты делаешь не это. Ты используешь собственную душу, чтобы запечатать разлом и кормить что-то другое. Кого-то другого.

— Это честь, — повторила я.

— Так тебе говорят. — Он отложил перо, и его изумрудные глаза стали твёрдыми, как кремень. — Ты как воин, который идёт в бой, готовый отдать жизнь за семью, за свою страну. Это достойная жертва. Но если причина, ради которой он сражается, — ложь, тогда и жертва бессмысленна.

Я поднялась.

— Не думаю, что должна соглашаться на твою сделку, пока не удостоверюсь, что ты говоришь правду.

— Боюсь, уйти ты не сможешь, пока не подпишешь. — Он подтолкнул ко мне пергамент.

Я замешкалась.

Он заметил это, поднялся и нарочно отошёл от стола, увеличивая расстояние между нами.

Я наклонилась над пергаментом и быстро прочитала написанное. Но он уже всё объяснил — ничего нового в документе не было.

Я выпрямилась, всё ещё не желая ставить подпись.

— Почему я?

— Я и сам задавался этим вопросом. — Он сделал шаг ко мне. — Но ты ведь тоже это почувствовала.

— Почувствовала что?

Он приблизился, и меня окутало его тепло, сама сила его присутствия, заставляя желать того, чего я прежде никогда не хотела. Танцовщицы Разлома не выходили замуж, не покидали Священный дворец ради отношений, которыми жили обычные люди. Когда-то у нас был выбор, и большинство из нас — сироты, одинокие — выбирали танец вместо собственной семьи. Я ни разу об этом не пожалела. До сегодняшнего дня. И от этого мне стало не по себе.

Он остановился так близко, что я почувствовала дыхание на щеке, но не отступила.

Когда он накрыл мою руку своей, я судорожно вдохнула. Я почувствовала его так, будто он был частью меня и одновременно находился вне меня. Голод в его костях, отчаяние, надежду, истекающую из сердца, удары пульса, тоску в душе. И ещё что-то — странное, почти искрящееся. Оно бурлило внутри него, напоминая ощущение, которое иногда поднималось во мне во время танца, только во много раз сильнее.

Я закрыла глаза, пытаясь выдержать его прикосновение. Понимая, что медленно теряю контроль.

Его голос тихо прозвучал у самого моего уха:

— Скажи, ты это чувствуешь?

— Чувствую.

Он не двигался. Я тоже.

В его прикосновении было что-то опасное, но в то же время знакомое, почти успокаивающее. И за всем этим я чувствовала уязвимость.

— Дашь мне два дня, чтобы проверить твою историю? Потом я вернусь и подпишу сделку.

Разочарование пронзило меня остро, словно ножом.

Я открыла глаза, когда он отпустил мою руку.

Зелёные глаза сияли всего в нескольких дюймах от моего лица, словно пытаясь понять, говорю я правду или лгу.

— Один день. Тебе придётся подписать кровью и пообещать вернуться.

— Или ты заманишь меня сюда своей музыкой?

— Да.

Я задумалась.

— Подпишу — и ты меня отпустишь?

— У тебя есть время до завтрашнего вечера. До этого же часа. Неважно, что ты найдёшь или не найдёшь, — ты вернёшься.

— Вернусь.

Отступив, он взял чистый лист пергамента и быстро что-то написал. Затем кончиком ножа проколол палец и поставил подпись, после чего повернул пергамент ко мне.

Я замешкалась лишь на мгновение, внимательно прочитала написанное, а потом последовала его примеру и подписала.

Грудь пронзила боль, и я прижала к ней ладонь.

— Это магия, — объяснил он.

— У меня есть ещё один вопрос, прежде чем ты меня отпустишь.

— Спрашивай.

— Ты назвал мне свой титул, но как тебя зовут?

— Эйрен.

ГЛАВА 7

Когда я вышла из туннелей, они уже ждали меня на ступенях амфитеатра.

Первой обернулась Верена. На её лице застыл ужас.

Тут один из Стражей резко вскинул руку и указал на меня пальцем.

— Арестовать её!

Инстинкт велел бежать, но Стражи уже окружили меня. За покровами они всегда казались холодными и бесстрастными, но сейчас, когда все разом обернулись против меня, я особенно остро это почувствовала. Я была Ведущей Танцовщицей, следующей претенденткой на место Матери Разлома. Как такое вообще могло происходить?

Плечи поникли, ступни тяжело прижались к камню, и всё тело накрыла сокрушительная усталость. Стражи сомкнулись вокруг меня, не оставляя пути, но никто не стал заковывать меня в кандалы. Они просто ждали, образовав живую стену, которая внезапно расступилась перед высоким мужчиной. Командиром Тибероном. Он возвышался надо мной на целую голову с лишним, а его массивная фигура заслоняла свет. Я невольно отшатнулась, хотя отступать было некуда. Он вынул трубку изо рта, и на мгновение его чёрную кожу окутало облако дыма, прежде чем он поднял лист бумаги.

— Газель Дакари, Ведущая Танцовщица Священного дворца, настоящим я арестовываю вас за убийство Авент Гарделл, Матери Разлома Священного дворца.

По рукам и ногам пробежала дрожь.

— Я этого не делала.

Но даже произнося эти слова, я сама усомнилась в их правдивости. Я почти не помнила ту ночь. В памяти зияли провалы: моменты полной темноты, когда я лежала без сознания, стояла в тени Короля Пустых. Он утверждал, что заперт там, но ведь наверняка именно он был виноват.

— Довольно. Больше ни слова. — Тиберон отвернулся. — Отведите её в верхний зал.

Тела стиснули меня со всех сторон, заставляя идти. Меня повели обратно вверх по склону, между колоннами, в Священный дворец. За нами тянулся журчащий шум воды, переливавшейся из одной купальни в другую, — звук, который всю жизнь меня успокаивал, но теперь больше не приносил облегчения.

Меня провели по извилистым коридорам, мимо распахнутых окон, выходивших на грубо иссечённый склон горы, откуда доносилось эхо каменоломни.

Меня привели в звёздную комнату — по крайней мере, я всегда называла её именно так. Прямые каменные стены тянулись к небесам, а сама комната была настолько просторной, что могла вместить целую толпу, правда только стоя. На возвышении находилось то, что, как мне представлялось, когда-то было троном королевы, правившей здесь задолго до того, как дворец стал принадлежать танцовщицам.

Королева. Он говорил о королеве. О королеве, которая не перестала танцевать.

Факелы мерцали. В тенях ждали люди, пока меня вели вперёд, а потом усадили на стул. Значит, всё начнётся прямо сейчас. Дознание. Мне было холодно, внутри — пусто, и я чувствовала себя совершенно одинокой. Все смотрели на меня, пока Тиберон садился напротив. У края стола устроилась молодая женщина с пером в руке, готовая записывать каждое слово.

Он прочистил горло и начал.

— Газель Дакари, Ведущая Танцовщица Священного дворца, выслушай обвинение, которое будет внесено в протокол. В ночь последнего полнолуния ты исполняла танец запечатывания, связывающий разлом и защищающий этот город от бед. Те, кто знает его движения, дали показания под присягой: ты изменила их — так, что заметить это мог лишь другой танцор, — а потом скрылась прежде, чем тебя успели расспросить. Всю ночь тебя не было, и только о тебе одной из всех обитателей дворца никто не знал, где ты находишься. Ты знала Авент Гарделл, Мать Разлома, знала, что сделала и что она призовёт тебя к ответу. Поэтому ты убила её, чтобы заставить замолчать, а затем сама объявила о её смерти, чтобы отвести от себя подозрения. Но, скрывая своё присутствие, ты допустила ошибку. После танца тебя никто не видел до самого утра. Ты решила спрятаться — и этим себя выдала. Дознание установило: твоя вина очевидна.