— Это ужасное предположение, — резко ответила я.

— И надеюсь, неверное. Но мы имеем дело с убийцей. Нужно задавать все вопросы, даже те, на которые страшно смотреть прямо.

— А кто-нибудь из твоего Двора мог выбраться и сделать это?

— Справедливый вопрос. Насколько я знаю, тогда мы все спали, а разлом был запечатан. Но представь на мгновение, что это действительно была Священная Мать. Что ей давало то, что ты осталась жива?

— Мою преданность танцу. — Я помолчала. — Но если бы моя семья была жива, я бы не посвятила себя танцу. Я вообще не знаю, кем бы стала. У меня были брат и младшая сестра.

— А когда их не стало, ты почувствовала ответственность, будто тебе больше незачем жить, нечем заняться, кроме как мстить тем, кто их у тебя отнял. Потому что самое страшное — сначала обрести что-то, а потом лишиться этого. Она не случайно сделала тебя сиротой, Газель. Она тебя выковала.

Я снова плакала. Ничего не могла с собой поделать.

— Допустим, это сделала она. Тогда зачем убивать Мать Разлома? Зачем убивать… Ох. Я ведь тебе не сказала. Они убили моего Стража. Того, что сидел у моей двери и охранял меня. Когда я вернулась… — Я перевела дыхание и рассказала ему о крови, о запахе, о том, как оказалась заперта внутри и как меня охватила паника.

Эйрен простонал и закрыл лицо руками.

— Страх — мощное оружие. Будь осторожна, Газель. Я не думаю, что тебе грозит непосредственная опасность, но, возможно, действует ещё и третья сторона, намеренно запутывая следы, чтобы мы не понимали, что здесь происходит, и свалили всё на Священную Мать.

— Что мне делать?

Он взял меня за руку и мягко сжал.

— Священной Матери нужно, чтобы ты оставалась жива. И чтобы танцевала. Всё, что мешает танцу, ей не понравится. Твоё ухудшающееся здоровье — тоже. Значит, используй это против неё. Больше всего ей нужно сохранить бессмертие, высасывая твою душу. А когда с тобой будет покончено, скорее всего, у неё уже есть план насчёт наследницы. Но ей потребуется время, чтобы продолжить кровную линию. Если только она уже не нашла другой сосуд. Как бы то ни было, сила сосредоточена здесь, в этом городе. Осталось только найти её источник.

Я сжала его руку в ответ.

— Спасибо, Эйрен. Сейчас моя жизнь погрузилась во тьму, но твоя, очевидно, была ещё темнее. Всё это время ты боролся за свободу.

— Мы найдём её. Вместе.

Он отпустил мою руку, взял полотенце и раскрыл его передо мной.

— Идём. Сегодня без тренировки. Тебе нужно отдохнуть.

ГЛАВА 21

Я уснула на бархатном диване в одной из его просторных чёрных рубашек, укрытая тяжёлым одеялом. Меня слегка разочаровало, что он не попытался поцеловать меня, соблазнить или как-то воспользоваться тем, что я лежала перед ним полуодетая. Но тут же я себя одёрнула. Что бы я была за женщина, если бы позволила мужчине воспользоваться моей уязвимостью?

Теперь, открыв глаза, я поняла, что спала глубоко, без единого сна.

Откуда-то издалека доносились мощные звуки пианино, будто кто-то вкладывал в игру всю душу.

Я поднялась. Одеяло с тихим шелестом соскользнуло с колен; рубашка Эйрена скользила по бёдрам, пока я босиком шла в соседний зал.

И снова я оказалась на сцене. Сбоку стояло пианино, передо мной простиралось море красных подушек и занавесей, пустых кресел и балконов. Над головой мерцала огромная люстра, сверкая в свете свечей, словно бриллианты.

Я всю жизнь танцевала на сценах, но никогда — на такой. Каково это — стоять здесь и двигаться лишь потому, что этого хочет моё тело, а не ради того, чтобы запечатать рану между мирами или удержать демонов в подземном мире? Танцевать не потому, что ритуал должен кого-то спасти, укрыть, защитить, а просто потому, что мне это нравится? Когда я в последний раз целиком отдавалась чему-то исключительно ради радости? Ради удовольствия, а не боли.

Эйрен сидел за пианино с закрытыми глазами, покачиваясь всем телом. Свет свечей ложился золотом на резкую линию его скулы, на тёмные волосы, на широкие плечи. Его руки с силой и страстью двигались по клавишам, музыка будто поднималась прямо из души, словно он играл лишь то, что слышал внутри себя. Каким же счастьем, каким упоением, должно быть, было играть вот так. Понимать музыку и позволять ей звать тебя за собой.

Я шагнула в свет и закрыла глаза. Музыка наполнила меня так, как никогда прежде. А за звуками пианино я услышала отголоски струн, других инструментов, других голосов, которые тоже пытались вступить, обрести звучание и взмыть ввысь. Они тоже были заперты здесь, во тьме, в пустотах между мирами. А я была танцовщицей, которая освободит их.

Я слышала их безмолвную мольбу, хотя в этой песне не было слов — лишь бесконечный поток звука, волны, которые поднимались и опадали. И всё же я понимала: это были чувства в чистом виде. У них не было голоса, но я точно знала, что они говорят, чувствовала, как их мечты поднимаются, взлетают, как сама мысль перетекает в музыку.

И на мгновение мне показалось, что я этого не вынесу.

Во мне поднялась тоска — густая, неотступная, невозможная, — щемящее желание чего-то, чего я никогда не знала, скорбь по этому. Всё было неправильно. Совсем неправильно. Не так, как должно быть. А я стояла и ждала полнолуния, оставаясь единственной преградой между ними и земным миром.

Я думала о короле Эйрене, который слышал свой народ, но не мог его освободить. Который никогда не видел, как в холодное утро восходит солнце, как сияющие золотые лучи выжигают утренний туман. Никогда не видел розовых оттенков заката, всего разноцветья, которым окрашивается небо. Невообразимой красоты ночи: мерцающих на небосводе звёзд и круглого белого лика луны — чуть несовершенного.

Всего этого он никогда не видел.

Он никогда не пробовал свежий виноград во время сбора урожая, не пил прекрасного вина из погребов. Никогда не праздновал вместе со своим народом ни праздников, ни смены времён года.

Тоска вернулась с десятикратной силой, и вдруг я уже двигалась, танцевала. Руки и ноги точно знали, что делать, хотя прежде я никогда не исполняла этого танца. Тело плавно переходило от одного изящного движения к другому: руки взлетали, ноги вытягивались, я кружилась, тянулась. Пальцы складывались в знаки, и я снимала все преграды одну за другой, отпуская их. Я прыгала, вращалась, и вместо изнеможения или усталости чувствовала в теле жизнь. Словно танец исцелял меня, возвращал мне целостность. Чем дольше я танцевала, тем сильнее становилась.

Я кружилась всё стремительнее, всё быстрее, и впервые танец ничего у меня не отнимал. Ни болезни, ни ощущения, будто из меня вытягивают силы, — только тепло, поднимавшееся по ногам и наполнявшее лёгкие. Моё тело больше не казалось жертвой, возложенной на чей-то алтарь. Оно принадлежало мне.

Мне.

Это слово вспыхнуло внутри.

Я даже не заметила, что музыка стихла, пока в одной из черед быстрых вращений не увидела Эйрена за пианино. Он стоял, опираясь одной рукой о его полированную крышку. На лице застыло почти благоговение, такое открытое изумление, что я остановилась на месте. Он смотрел на меня так, словно я протянула руку во тьму и вернулась, держа в ладонях рассвет.

Танец отпустил меня. Я снова опустилась на полную стопу. И всё же по-прежнему слышала шёпот струн, музыку, которая уговаривала продолжать. Руки опустились, а я осталась стоять, слегка покачиваясь, задыхаясь и пылая жизнью.

— Ты слышишь? — спросила я, едва переводя дыхание. — Эту музыку без слов.

— Я слышал её всегда.

Слёзы затуманили зрение, и люстра распалась на сотню падающих звёзд. Я вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Я не знала, что музыка может быть такой прекрасной.

На его губах появилась слабая улыбка.

— Это звучит мой народ. Пустые. Думаю, это сама суть их магии, их сны, их тоска по пробуждению и возвращению к жизни. Я всё пытаюсь передать её в музыке.