— Спасибо, — сказала я ему. — Я приду сегодня вечером. И спасибо, что позволил мне здесь переночевать. Я никогда в жизни не спала так крепко.

Он кивнул, положил ладонь мне на поясницу и повёл через комнату. Камни сдвинулись, открывая проход, и я уже начинала к этому привыкать. Но прежде чем я успела шагнуть внутрь, он перехватил меня за руку и развернул к себе. Кончики его пальцев едва ощутимо скользнули вверх по моей руке, добрались до подбородка и приподняли моё лицо.

Один вдох. Его взгляд — на моих губах, мой — на его. А потом он преодолел разделявшее нас расстояние и поцеловал меня. Не нежно. Он завладел моими губами так, словно изголодался по ним, словно вся сдержанность прошлой ночи наконец лопнула. Жар от поцелуя прошёл сквозь меня до самых ступней.

Всё остальное исчезло. Не осталось ничего — ни мыслей, ни воспоминаний, ни причин, которыми я убеждала себя держать его на расстоянии. Только его губы на моих, вкус вина и цитруса, его рука, сжавшая мои волосы, чтобы притянуть меня ближе. Я вцепилась в его рубашку и ответила на поцелуй, желая раствориться в нём, позволить ему выжечь память о себе прямо на моей коже.

Он отпустил меня раньше, чем я была готова, и, пока я стояла, ошеломлённая и лишившаяся дара речи, вернулся к конторке и снова склонился над бумагами, даже не оглянувшись.

Я осталась в проёме, губы покалывало, ноги ослабли. Прошло ещё несколько мгновений, прежде чем я заставила себя двинуться и начать подъём обратно к своей комнате.

Камни сомкнулись за спиной, и я прислонилась к стене, пытаясь выровнять дыхание. Это был мой первый поцелуй. Неистовый, горячий, его вкус всё ещё оставался на губах. Даже пытаясь привести мысли в порядок, я понимала, что он сделал. Хотел сильнее привязать меня к себе, сделать так, чтобы в своих решениях мы были заодно. Как же он злился на меня прошлой ночью — и как быстро эта злость сменилась другим. Или желание всё это время скрывалось под ней и только ждало своего часа?

Он меня использовал? Кажется, мне было всё равно. Использовал меня, пользуясь моей неопытностью. Но своего он добился. Он меня отвлёк.

Я шагнула вперёд, и босые ступни погрузились во что-то мокрое. Липкое.

Я посмотрела вниз и закричала.

Кровь. Целая лужа растекалась по моей комнате, просачиваясь из-под двери. Должно быть, она текла уже давно — пол был залит повсюду. По ту сторону случилось что-то ужасное. Я бросилась к двери, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь, и повернула ручку.

Заперто.

Конечно. Я ведь по-прежнему была заперта.

Я заколотила в дверь, крича, зовя кого-нибудь — кого угодно. Кто-нибудь обязательно заметит кровь. Скоро рассвет, кто-то уже должен проснуться, кто-то должен прийти. Я била в дверь, пока не заболели руки, пока не перестала понимать, сколько времени прошло. Но наконец в ответ раздались крики, топот бегущих ног, а потом — скрежет отпираемого замка.

Дверь распахнулась, и меня вытащили в коридор.

Страж под Покровом лежал на полу. Мой Страж. Тот самый, что каждую ночь ходил взад-вперёд у моей двери. Горло было перерезано. Вокруг тела снова были нарисованы те же символы и выведена та же фраза: «Кровь танцовщицы льётся — Тёмный ею кормится.»

Запах смерти заполнил всё вокруг. Я снова стала ребёнком — кричащим, вцепившимся в ножку стола и молящимся, чтобы смерть прошла мимо меня.

ГЛАВА 19

— Где ты была прошлой ночью? Ты что-нибудь слышала? Когда заметила кровь?

Я сидела словно в тумане, снова перед командиром Тибероном. Кто-то отвёл меня к купальням, помог отмыть кровь с ног и рук, одеться, заплёл мне волосы. Будто я была ребёнком, одной из самых младших. А теперь я снова сидела в его кабинете под пристальными, оценивающими взглядами.

— Я спала в постели. Дверь была заперта.

— И ничего не слышала?

— Я спала.

— Ни приглушённых криков, ни звуков борьбы?

— Я уже сказала, что спала.

— Прости за эти вопросы. Я стараюсь ничего не упустить и понять, что произошло. Ты знаешь, зачем кому-то понадобилось убивать Стража, который охранял тебя?

— Нет. У меня нет врагов. — По крайней мере, насколько мне было известно. Но меня собирались заменить.

— Когда ты заметила кровь?

— Я уже сказала. Когда проснулась.

Тут вперёд выступила Бетта.

— Священная Мать скоро будет здесь.

Тиберон кивнул.

— Можешь идти, Газель Дакари. Но советую держаться среди людей и не оставаться одной. Возможно, кто-то замышляет покушение на твою жизнь. Пока мы не можем утверждать наверняка.

Во дворце снова всё изменилось — теперь воздух был пропитан страхом. Мне хотелось уйти, сбежать вниз по ступеням и скрыться отсюда. Что-то должно было измениться. Мы не могли жить в этом кошмаре, среди смертей, постоянно гадая, кто из нас станет следующим. По счастливой случайности ни одна из танцовщиц пока не стала мишенью.

Утренние молитвы длились дольше обычного, и только потом мы отправились в танцевальный зал — потому что так велела традиция. Так было положено. Даже смерть не могла остановить наши ритуалы.

Зал был широким и длинным. Мы выстроились в ряд, разогревались, растягивали мышцы. Над нами тянулись балконы, откуда за нами наблюдали Стражи, вдоль стены стояли весталки, а обычно рядом находилась Мать Разлома, направляя нас. Теперь на её месте стояла Бетта. Пока что.

Но сегодня, войдя в зал, я почувствовала, как на плечи легла тяжесть. На одном из балконов стояла новая фигура — вся в белом, под вуалью, словно невеста, идущая навстречу жениху.

Священная Мать? Она пришла посмотреть, как мы танцуем?

Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, но это не помогло. Перед глазами были лишь тёмные лужи крови — они растекались, тянулись ко мне, пытались утянуть вниз. Руки и ноги задрожали. Я дважды глубоко вдохнула и медленно выдохнула, напоминая себе, что нужно сохранять спокойствие и сосредоточиться. Вспомнив слова Бетты, я стала пробираться между девушками, останавливаясь возле каждой, касаясь плеч, подбадривая, успокаивая. — И это пройдёт. Отдайся танцу. Бояться нормально. Мы найдём выход.

Я повторяла эти слова снова и снова, словно заклинание, обращённое к самой себе.

Скоро. Скоро всё закончится. Убийства раскроют. Нас снова поведёт Мать Разлома, и начнётся новая эпоха.

Когда мы закончили разминку, Бетта вышла вперёд. — Танцовщицы, планы изменились. Все вы спуститесь в амфитеатр и будете танцевать там. Не спешите, подышите свежим воздухом, пока мы проводим очищение дворца. Газель, ты останешься здесь.

Я замерла, уверенная, что снова сделала что-то не так. Танцовщицы быстро разошлись — вокруг зашелестели юбки, зашептались голоса.

Я осталась, а Бетта подошла ближе. — Священная Мать здесь и хочет понаблюдать. Она желает увидеть, как ты исполняешь ритуал. Танцуй и не позволяй мыслям блуждать, не теряйся в догадках. Просто. Танцуй.

Оставшись одна, я вышла на середину зала и поднялась на носки. Подняла руки над головой и медленно начала танец.

Ритуал был выжжен в моей памяти, врос в самую глубину тела. Даже без музыки я ощущала его в душе. Я исполняла его столько раз, что мышцы сами помнили каждое движение и без труда подхватывали знакомый ритм. Но сейчас всё давалось тяжелее, словно мне сопротивлялся сам воздух, окружавший меня, сама кровь в моих жилах. Руки и ноги налились тяжестью, будто к запястьям и лодыжкам привязали камни. Каждое движение требовало физических усилий. Я больше не летела — казалось, будто тащу собственную душу сквозь грязь.

Возможно, причиной были ночи, проведённые на тренировках с ним. Там я училась делать всё наоборот. Вместо того чтобы запечатывать, сосредоточивалась на открытии, тянулась вверх и наружу. Я приучала себя двигаться в обратную сторону, и теперь вернуться к танцу запечатывания оказалось гораздо труднее, чем прежде.