— Вот, что я вам предложу, — сказал я. — В субботу утром, в девять часов, приезжайте на Мотт-стрит. У нас там столовая, вы же в курсе?
— Знаем, — кивнул Уотерс.
— Оденьтесь попроще, — сказал я. — Фотографа не приводите — я не хочу, чтобы мое лицо мелькало в газете. Я тоже приеду, мы встанем в очередь, как все, вместе получим еду, и сядем за стол с теми, кто туда приходит. Я отвечу на все ваши вопросы за едой, увидите все своими глазами, и напишите о том, что видели. Не то, что я рассказал вам.
Уотерс посмотрел на меня внимательно, а потом кивнул и сказал:
— Это очень хорошее предложение.
— Да, я знаю, — кивнул я. — Но у меня есть одно условие. Вы не станете задавать никаких вопросов о моем бизнесе. Ничего о том, что вы слышали или могли читать в криминальной хронике, вообще ничего. Вы прекрасно знаете о том, что я — законопослушный бизнесмен, и ничего не спрашиваете. Капи… Понятно?
Я чуть по-итальянски не сказал, хотя это, наверное, только подтвердило бы мой образ гангстера. Но мне было важно, чтобы меня показали не боссом, криминальным воротилой, а нормальным человеком. Про Капоне, вон, пусть он и начнет кормить людей, все равно будут писать, как о гангстере. И мне этого не хотелось совсем.
— Мы согласны, — тут же кивнул Уотерс. — Мы будем писать только о благотворительности, ничего связанного с криминалом.
— Тогда договорились, — кивнул я. — Приезжайте в субботу в девять, я буду ждать вас. Оставьте свой номер, я предупрежу, если что-то пойдет не так.
Уотерс вытащил из кармана визитную карточку и протянул мне. Я же в свою очередь протянул ему свою — обычную слегка желтоватую картонку, на которой был номер моего социального клуба.
— До встречи, мистер Лучано, — сказал Уотерс.
— До встречи, — кивнул я.
И они отправились прочь. Черт его знает, может быть я не прав, и не стоит мне лезть в это. Но… Личный бренд. Все это время я уверенно работал над личным брендом. И если они станут писать интервью, то наверняка полезут к людям, связанным со мной. Например, они не могут не знать, что каждое воскресенье я посещаю мессу в Старой Церкви Святого Патрика.
И вполне могут пойти и докопаться до отца Доменико. Он, конечно, ничего конкретного не скажет, сославшись на тайну исповеди. Но вполне может сказать про то, как я помогаю людям.
В общем… Они все равно докопаются, журналистские расследования — дело такое, я их помню из будущего, причем они зачастую не гнушаются искать информацию не только через открытые источники и прямые запросы. Следят за людьми, выманивают информацию.
За что их в будущем и задушат. Потому что властям будет невыгодно то, что они пишут.
Но надо будет предупредить Галанте, чтобы все прошло нормально. Но чтобы при этом особо не выставлялись, и не устроили прием с пирожными вместо хлеба. Уотерс — явно неглупый парень, он поймет, если вместо правды мы покажем ему витрину. И тогда напишет совсем не то, что мне нужно.
А мне нужно, чтобы они написали правду, как бы это смешно ни было. Но обошли при этом некоторые углы — мой бизнес, происхождение средств в фонде, и все такое.
Они ушли, а я снова открыл бумаги и сделал пометку в ежедневнике. Надо бы…
А возьму-ка я с собой Гэй, почему бы и нет? Она тоже постепенно становится известной личностью, как ни крути, все-таки певица, только вот скоро ей придется уйти в тень, потому что будет больше ухаживать за ребенком. И если хлеб будет раздавать красивая женщина, то это будет выглядеть гораздо лучше, чем если этим займусь лично я.
К тому же это подкрепит мою репутацию примерного семьянина — а она тоже нужна. Время сейчас такое, когда женатому человеку доверяют больше. А если еще и видно, что в семье есть любовь и уважение, то это рождает уважение уже среди всех остальных. Время такое, хотя оно в всегда таким будет.
Хотя. В будущем все больше будут смеяться над публичными женами — женами футболистов, политиков. Но тех, кто будет пользоваться услугами эскортниц, будут просто ненавидеть. Не знаю почему, но дело обстоит так.
Я посмотрел вслед уходящим журналистам, затянулся сигаретой, сделал еще одну пометку.
Потом махнул рукой Марчелло — одному из соучастников Семьи, что помогали мне в клубе и выступали в качестве охранников — показал на кофейник. Он налил мне еще чашку, принес, и я затушил сигарету в пепельнице. Выпил, снова посмотрел на страницу блокнота.
Может быть, это ошибка. Вполне возможно, что ошибка. Но если все подать правильно, то все будет хорошо.
Дверь открылась, вошел следующий проситель, двинулся ко мне, поклонился.
— Дон Лучано, — проговорил он как-то очень быстро и нервно. — Мне зовут Алессандро Барбьери, у меня бакалейная лавка, маленькая. Я пришел просить о защите.
— Садитесь, — кивнул я на стул напротив, закрыл блокнот, убрал его в сторону и наклонился, опершись руками на стол. — Что случилось?
— Дело в том, что я задолжал, — сказал он. — Задолжал одному из ваших друзей.
— Долги надо отдавать, — сказал я.
— Я знаю, и обязательно все отдам. Но он требует не деньги, он просит у меня долю в магазине.
— Как его зовут?
— Дженнаро Катания.
Я нахмурился. Это было не по правилам на самом деле, особенно с учетом того, что дело происходит в моем районе. Сюда никто лезть не имеет права, это мое, и я собираю долю. К тому же это опять Катания. Ну вот не нравится он мне.
— Сколько ты ему должен? — спросил я.
— Двести долларов, если считать с процентами, — ответил Барбьери, потирая щеку. Он вообще все время чесался, было видно, что нервничает. — У меня есть половина, я могу отдать, но он не хочет брать деньги.
— Хорошо, — сказал я. — Долг ты вернешь в любом случае, но уже мне. Сто долларов отдашь завтра, остальное — платежами по двадцать долларов в течение шести недель. Еще двадцать долларов сверху. Магазин он не тронет.
Расплачусь за него, а потом свое получу. Ну и доходчиво объясню Катании, чтобы он не лез к тем, кто платит мне за защиту. Так делать нельзя.
Ну вот опять он нарывается. Не нравится он мне, совсем нет. Но работает хорошо, жестко и уверенно, деньги приносит хорошие. Бывает такое, и поэтому с ним придется мириться.
Дверь открылась, и в помещение вошел падре Доменико. Я посмотрел на просителя и сказал:
— Все, иди. И приготовь деньги вовремя.
А потом встал — священника лучше встретить стоя.
— Падре, — кивнул я. — Что-то случилось? Нужны деньги?
— Нет, дон Лучано, — он покачал головой. — Я хотел спросить об одной вещи.
— Присаживайтесь, — кивнул я на стул, с которого только что встал Барбьери.
Он сел, не чинясь, я тоже. Я махнул рукой Марчелло, чтобы он подошел и принес еще кофе. Падре Доменико посмотрел на меня, ему явно не хотелось меня беспокоить, но раз уж покинул свою церковь и приехал, значит, дело было в действительности важное.
— В чем вопрос, падре? — спросил я.
— Дело в том, что меня в последнее время осаждают журналисты, — сказал он. — Мы ведь были одними из первых, кто начал говорить о ваших кухнях, и я благословил еду. А еще они знают, что вы ходите на мессы, дон Лучано. Они не дают мне покоя, постоянно ходят.
Надо же, как я угадал. Может быть, будущее начинаю предсказывать?
— Я молчал, но они появляются все чаще, беспокоят паству.
— Вам не нужно молчать, падре, — сказал я. — Если спрашивают — скажите им. Говорите правду. Что видели сами — как люди приходят, едят, как благодарят. Что вы благословили эту еду и считаете это богоугодным делом. Больше ничего от вас не требуется.
Падре взял чашку, отпил, после чего посмотрел на меня и уже тише сказал:
— Но они спрашивают о вас, дон Лучано. О том, кто вы такой, и откуда деньги.
— А что вы знаете обо мне, падре? — спросил я.
Он посмотрел на меня немного, явно думал, что сказать. И потом проговорил:
— Знаю, что вы каждое воскресенье приходите на мессу, что честно исповедуетесь и жертвуете на храм. Что кормите людей в тяжелое время. Больше я ничего не знаю.
