— … прими в объятия свои и прости грехи её… — я стоял напротив гроба с открытой верхней частью и держал на руках дочку, её покачивая. Хотя Яна была на удивление смирной, лишь иногда смотрела на маму и тянулась к ней руками.

— Тише, дочка, потерпи, — проговорил я, беря её за крохотную ладошку.

Она сжала мой палец и посмотрела на меня спокойным и серьёзным взглядом, но не заплакала, хотя у меня то и дело подступали к глазам слёзы. Приходилось постоянно одёргивать себя, подавлять эмоции, очищая себя потоком праны, и всё равно этого было недостаточно, и в глазах предательски щипало.

— … во имя отца, и сына, и святого духа, аминь. Кто хочет сказать последнее слово? — договорил Иоанн и отступил от гроба.

Даже не задумываясь, я шагнул вперёд и встал возле изголовья супруги. Люди, собравшиеся на прощание в царской церкви при Зимнем дворце, притихли, ожидая моей речи. Но сам я с трудом мог говорить.

— Она должна была жить ещё долгие годы, — не сразу я сумел выдавить из себя слова. — Родить мне ещё сына или нескольких. Испытывать горе и счастье от их взросления. Наблюдать, как они находят свою половинку. Нянчиться с внуками и правнуками. Но они отняли её у меня. У всех нас.

— Это не её вина, и не её беда, что ей пришлось стать героиней. Но благодаря ей удалось сдержать врага у самого сердца нашей родины, — проговорил я, глядя на министров и генералов. — Корабль, который был предназначен для спасения людей, до последнего выполнял свой долг. Пожертвовав собой, его экипаж выиграли нам целый час, за который начали возвращаться основные силы. И всё же, погибли слишком многие…

Мне потребовалась пауза, чтобы затем вновь продолжить.

— В этом есть и моя вина. Я слишком хотел сохранения мира, — проговорил я, сжав кулак. — Враг, обманувший нас, предавший договоренности о перемирии и все принципы дипломатического урегулирования, отныне находится вне закона. Независимо от того, где и как они будут скрываться, все ответственные за этот ужасающий теракт будут наказаны. И рядовые исполнители, и заказчики. Нет, это будет не месть. Это будет правосудие в его самом чистом виде. Но прежде мы все проводим наших родных.

Несколько стоящих в толпе журналистов порывалось задать вопросы, но их быстро осадили. Я же спустился обратно к супругам и взял Мишу, которого прижимала к себе заплаканная Ангелина. Лисонька подошла к гробу, положила ладонь на его борт и, не удержавшись, зарыдала. Я уже хотел подойти и забрать её, но девушка сумела взять себя в руки, промочить глаза кончиками чёрного платка и повернулась к собравшимся.

— На её месте должна была быть я. Это я должна была сесть за штурвал Богородицы, а она увозить детей. Но… так получилось. Она защитила нас, прикрыла от врага своей грудью и… я обязана ей жизнью и никогда не смогу отдать этот долг. Она была мне больше, чем подругой, и теперь я потеряла ещё и сестру. Прости меня. Я сделаю всё, что смогу, и воспитаю твою дочку как свою.

Завершив речь и смахнув слезы, она сбежала вниз, прижалась ко мне, обняла Яночку и Мишу. Мария, посмотрев на это, решила Лену нам не отдавать, а поднялась к гробу с дочкой на руках.

— Александр сказал, что мы совершим правосудие. И это правильно, так должно быть, — проговорила она, с трудом сдерживаясь. — Но я вам обещаю, эти уроды заплатят за смерть каждого из наших близких. Они будут умирать медленно. И если орден Богородицы доберётся до них раньше служителей закона, так тому и быть. И пусть живые позавидуют мёртвым!

На это многие ответили сухими тихими аплодисментами. Правосудие для них показалось слишком долгим и далеким. А вот месть — простое, животное чувство, которое сейчас было близко слишком многим. Люди были ранены, люди кричали от душевной боли, ревели и отчаянно искали быстрого выхода.

И видят боги, я хотел его дать. Прямо сейчас, немедля вмазать по столицам всех европейских государств, чтобы они все сдохли! Чтобы, по крайней мере, почувствовали, каково было сейчас мне. Всем нам.

Но в то же время я прекрасно понимал, что горе туманит мой разум. Что даже очищением и контролем чакр я не могу избавиться от чувств, разъедающих меня изнутри. И действуя сейчас на эмоциях, я могу наломать таких дров, что страна погрузится в мировую войну без остатка.

Поэтому я впервые в жизни сходил исповедоваться, даже не слушая, что говорит Иоанн. А может, он и ничего не говорил — слишком хорошо понимал моё состояние. А потом дал зарок: никаких убийств до поминок, никакой мести до того, как разум очистится. Сорок дней.

Но прежде отдал приказ.

— Найдите их всех. До единого. Отследите, выясните, кто укрывает, кто снабжает, где прячутся. Каждый, кто участвовал в нападении, должен быть известен. Даю вам месяц.

Лига Наций. Париж. Лувр. Резиденция императорского дома.

— Поздравляю, ваше величество! Благодаря вашей мудрой тактике России был нанесен такой ущерб, от которого они никогда не оправятся, — улыбаясь и кланяясь, говорил барон Бокх. — По сведениям разведки, их царёк каждый день ходит в церковь и молится. Даже не ездит на обычные учения и не проводит тренировки. Он сломлен!

— Отлично, просто отлично, — довольно улыбнулся Людовик Объединитель. — В этом есть и ваша заслуга. Ваши советы и сети шпионов оказались незаменимы. Поэтому я жалую вам титул графа Шампанского. Знаю, вы любите эту провинцию, а теперь в вашем владении окажутся её лучшие виноградники.

— Благодарю вас, ваше императорское величество, — ещё сильнее склонился новоиспечённый граф Фридрих Бакен Шампанский

— Следует ли нам добить раненого зверя или дать ему истечь кровью? — мило улыбаясь, поинтересовался Людовик. — Возможно, сейчас тот самый момент, когда падающего нужно слегка толкнуть.

— Вы совершенно правы, ваше императорское величество, но мне кажется, что пока ещё слишком рано. Страна уже начала разваливаться. Тут и там творится самосуд. На улицах посреди белого дня убивают ни в чём не повинных пшеков, — не меняя выражения лица, ответил Фридрих. — Стоит немного подождать, пока никем не контролируемое насилие разрастётся и вызовет гражданские волнения. А после за ними рухнет и экономика.

— Думаете, это реально? — спросила Виктория, относящаяся к заявлениям графа скептически. — Хорошо, если так, но не ослабляйте удавку. Пусть ваши агитаторы работают в десять раз усерднее, пусть их заводы встанут, а граждане выйдут на улицу.

— Всё, чего пожелают ваши величества, — склонился Фридрих, не скрывая улыбки.

Это была настоящая победа, как ни крути. И дело было даже не в титуле, хотя он сам по себе был приятным дополнением.

Европа всё глубже увязала в конфликте с Россией и Большой Азией. Ей требовались все новые виды вооружения, все больше снарядов, больше судов, больше всего. И лишь общество, заметно ослабевшее после гибели острова Теслы, могло всё это поставить. Заказы и деньги лились рекой.

А на эти деньги они формировали собственную армию. Почти не скрываясь. Члены ордена Асклепия, сироты, обрабатываемые всю жизнь, а теперь увидевшие, что доктрина о конце света — это вовсе не иллюзия, а единственная правда, стали основой их войск. Среди беженцев вербовались самые крепкие и агрессивные. Среди недовольных аристократов — самые сильные и умелые.

Ещё несколько лет — и всё будет готово. И монархия им больше не понадобится.

Священная Римская империя. Берлин. Королевский дворец.

— Батюшка, — принцесса сделала безупречный реверанс.

— Встань, доченька, — тут же отмахнулся Вильгельм Третий, безумно довольный, что его чадо вернулось. — Рад, что ты жива и здорова.

— Разве могло быть иначе? — тряхнула пышными белокурыми волосами Луиза.

— Ты так похорошела, повзрослела, стала настоящей юной леди, — улыбаясь, произнесла императрица. — Я бы сказала, что тебе самое время замуж.

— Я тоже, и прилетела, чтобы получить ваше благословение ещё раз, — неожиданно спокойно сказала принцесса.