Твой муж тебя бил, — говорил в голове голос. — Это все знают, ты в синяках вечно ходила, жаловалась, плакала, а как от него уйдешь — ни работы, ни дома, ни денег, квартиру и ту продала ради глэмпинга. А вчера ночью он в машину сел и куда-то помчался, пулей из деревни вылетел, я еще проснулась, подумала — может, случилось что…»

В голове заело пластинку. Аня брела по дороге и сама уже не могла ответить, правда ли она продолжает идти или давно лежит на поле и видит сон. Мимо проскочил силуэт, на бегу крикнул:

— Дунь, ты слышала? Пална сказала идти к хлеву.

Она не ответила. Свет фар разрезал туман, проявив очертания деревянных домов и бегущих по дороге людей, водитель истошно засигналил и сбросил скорость. Даже в такую паршивую ночь туристы не оставляли усадьбу в покое, не страшась ни тумана, ни дождя, ни размокших дорог. Машина проскочила деревню, превратилась в светящееся пятно вдали.

У калитки Палны Аня свернула и зашла внутрь. В гостиной ничего не изменилось: белая печка в углу, накрахмаленные кружевные салфетки на добротном деревянном столе, сундук со старинной кованой ручкой. «Мне хотелось воссоздать интерьер богатого крестьянского дома» — вспомнил голос в голове.

Аня увидела ружье у стены, взяла его, не имея ни малейшего понятия, как проверить, заряжено ли оно, и есть ли у него предохранитель, и как его снять. Пошатнулась, осознала, что на ногах она не удержится, села за стол. Поставила перед собой ружье.

Часы громко тикали на стене; Аня смотрела, как двигается стрелка, старалась сконцентрироваться только на ней, но стрелка все равно то замирала, то рывком перескакивала через несколько делений разом. На улице закричали. Во дворе послышались тяжелые шаги.

Аня помотала головой, чтобы очнуться, вцепилась в ружье и сосредоточилась. Дверь со скрипом отплыла в сторону. «Я убью их, — подумала Аня, — убью их всех» — и от этой мысли появились силы, и ей мгновенно стало теплее. Она больше не контролировала свое лицо, оно дергалось само по себе, растягиваясь в улыбке. В дом зашла Пална, закрыла за собой дверь, уперлась взглядом в стену, у которой стояло ружье. Ее брови удивленно поползли вверх, она обернулась и замерла.

На Палне был все тот же ситцевый платок с пятнами пота, длинная юбка, перемазанная грязью и следами от травы почти до колена. Она постарела за эту ночь, а может, всегда такой и была. «У нее взгляд глубокой старухи, как я могла этого не замечать?» — подумала Аня. Ее лицо по-прежнему было растянуто в улыбке, и расслабить его она не могла. На улице нарастали крики: асташовцы наконец-то заглянули в хлев.

Пална потрогала виски, поморщившись от головной боли, и негромко сказала:

— Некоторых людей извести сложнее, чем тараканов.

— Где мои муж и сын? — сказала Аня, не переставая улыбаться.

Она ожидала, что Пална бросится на нее с нечеловеческой скоростью и вцепится ей в горло, но вместо этого та медленно подошла к столу, отодвинула стул и села напротив, молча ее рассматривая.

— Ружьем мне угрожаешь. Совсем рехнулась.

— Скажите, где вы спрятали Лешу и Льва, и я уйду. Только попробуйте закричать, я выстрелю.

— Ужас какой, — тихо сказала Пална. — Я же так боюсь смерти.

— Где они?

— Хотя я лукавлю, конечно, по-глупому умирать бы не хотелось. Зубы потом снова делать придется. Ты не помнишь, может, у меня своих-то зубов уже почти не было. Ублюдок мне их все повыбивал.

В дверь заколотили, и она сразу приоткрылась.

— Пална, она сбежала! — закричал кто-то с порога, не заглядывая внутрь.

Аня положила палец на курок и сделала глубокий вдох. Пална ухмыльнулась, повернулась к двери и сказала в ответ:

— Так найдите ее! У дома посмотрите, может, туда пошла. Я скоро приду.

Дверь захлопнулась, по двору затопали несколько пар ног. Стрелка на часах вновь перескочила через несколько делений.

— Где они? Где мои муж и сын? — повторила Аня после паузы.

Пална вновь потрогала виски, посмотрела исподлобья и вдруг сказала:

— А ведь мне было тебя жаль. Я верила, что дети не должны отвечать за грехи родителей, что ты ни в чем не виновата, ты — другая. Спорить пыталась с людьми, которые считали иначе. Оказалось, правы были твердившие про яблоню и яблоки.

— Если вы не скажете, где они, — сказала Аня, — я вернусь сюда с полицией, журналистами, мы перевернем деревню сверху донизу и все равно найдем их.

Женщина в платке откинулась на спинку стула, задумчиво посмотрела в дуло ружья.

— Ты стрелять хоть умеешь? — поинтересовалась она. — В войну чем занималась? Бегать училась и по подвалам пряталась? Или заживо схоронилась и вылезла спустя годы? Не удивилась бы. Знаешь, твоя мать была редкостной мерзавкой. Но, в отличие от тебя, она хотя бы была честной. Не лила слезы, не притворялась беспомощной. Не скрывала, кто она такая, не пряталась и никогда не лгала. Как думаешь, что бы она сказала, если бы узнала, что ее трусливая дочь прикрывается чужим пацаном?

— Моя мать — врач скорой помощи. Вы ее не знаете.

— Помнишь, как я предупреждала тебя, пыталась предостеречь. Я молилась, чтобы ты убежала, бросив эту гниль умирать в одиночестве. Мне казалось, твоя мать — чудовище, а ты — несчастная девчонка, которой просто не повезло родиться у этой твари. Я плакала на следующее утро после твоей смерти. Мне было тебя жаль.

— Я вспомнила, кто такая Ефросинья, — сказала Аня. — Девушка, которую обвинили в ведьмовстве и растерзали на поле, Леша мне о ней рассказывал. Она была совсем юной, почти подростком. Сколько ей было? Семнадцать? Восемнадцать? Я похожа на юную девушку? Мне тридцать два года.

— Мне тридцать пять, — сказала Пална. Аня всегда была уверена, что та старше пятидесяти. — И ты не выглядишь моей ровесницей, ты выглядишь ровесницей Настасьи, помнишь еще свою подружку? Я ей звонила, сказала, что ты вернулась. Она ответила — сожгите ее заживо, жаль, приехать посмотреть не смогу.

— Я не знаю никакой Настасьи. У меня нет подруг с таким именем. Я родилась в 1993 году в Самаре. Впервые оказалась в Асташово два года назад, когда мы с Лешей увидели объявление и приехали посмотреть участок.

Стрелка дернулась и перескочила через половину циферблата, Аня вздрогнула и увидела, что Пална больше не сидит за столом, она стоит у плиты и наливает чай.

— Долгие годы я пыталась найти ответ — за что, — сказала Пална. — В чем была виновата я, в чем Марья Архиповна, в чем Настасья, почему ты это сделала. В деревне было сто восемьдесят три человека, шестьдесят два ребенка. Убивать тебя пошли двадцать. Меня не было на том поле, Савелия там не было, Трофима, Агафьи, Настасьи, мы все тебя жалели, мы все считали это неправильным. Может, мы и боялись перечить Таисии, но убивать тебя все же не пошли. А ты убила нас всех. За что?

— Вы безумны.

— Ответ, видимо, в том, что тебе было плевать. Ты убила всех, до кого смогла дотянуться. Мы для тебя были чем-то вроде насекомых, ты залила деревню дихлофосом.

— Вы совершенно безумны.

— Мы ведь не сразу поняли. Погода наладилась, животные перестали заболевать, все стало как раньше. Однажды утром Настасья рассказала, что Марья Архиповна умерла наконец, отмучилась, все сбежались, открыли дверь, а она живая, стонет. Настасью высмеяли. Потом увидели, что дети вроде как старше не становятся. Подумали — потравились, наверное, еще тогда, во время дождя. Знахарку даже приглашали из другой деревни, чтобы она детишек вылечила, только она ничем не помогла.

Пална вернулась с чашкой и села обратно. Аккуратно налила чай в блюдце.

— Я думала, почему вы меня сразу не убили, зачем дали какой-то час, — сказала Аня. — Вы боялись, что снова ошиблись, правда? Вас же здесь уже совсем не слушают, Татьяна вас боится, Серега и Василий не верят, Синдерелла врет и строит планы за вашей спиной. Вы догадывались, что снова ошиблись, вам было страшно меня убить, в этом все дело. Вы предчувствовали, что я не воскресну, что вы снова ошиблись.