Они осмотрели глэмпинг и обнаружили, что в шатрах внутри на матрасах лежат стопки постельного белья. На уличной кухне нашли кофемашину, чайник, капсулы кофе и пачки чая в шкафчике. Решив, что владельцы вряд ли будут возражать, что тут хозяйничают, они попили кофе.

Ребята с пивом заявили, что они остаются здесь, раз уж заплачено, сами выбрали три шатра, распаковали и застелили постельное белье, начали готовить шашлыки и позвали остальных присоединиться. Когда стемнело, внезапно зажглись гирлянды и фонари вдоль тропинки к реке, и все пошли искать вернувшихся хозяев, но не нашли и поняли, что свет загорается автоматически. До глубокой ночи они пили пиво, играли с лабрадором, ели мясо и отлично проводили время. Лена пугалась шорохов в ночном лесу, повторяла, что главное — не разделяться, а когда ей понадобилось в туалет, провожали и стерегли ее четверо: Вадик, хозяева лабрадора и сам лабрадор. После четвертой бутылки бояться шорохов она перестала.

Глубокой ночью они разошлись по шатрам и заснули мертвецким сном. Наутро собрались в один чат, договорились как-нибудь еще вместе куда-нибудь съездить, написали письмо с благодарностями хозяевам глэмпинга, оставили его на столе в доме, плотно закрыли за собой дверь, сели в машины и уехали, к некоторому разочарованию, так и не увидев никаких паранормальных явлений.

Они практически обанкротились. Сначала Леша сопротивлялся — нанял управляющего, уволил его и нашел другого, но рейтинг глэмпинга продолжал падать, пока не опустился до единицы. Судя по отзывам, в глэмпинге был полный бардак: постельное белье не менялось после предыдущих гостей, территория не убиралась, часть мебели сломалась, а один раз ночью была пьяная драка, чуть не закончившаяся поножовщиной. Леша порывался переехать обратно в Асташово и вторую половину сезона управлять глэмпингом сам — Аня сказала, что разведется. Он сдался, отменил бронирования на август и сентябрь, вернул предоплаты, после чего денег не стало совсем.

На счету был ноль, они жили на кредитные карты в пустующей квартире эмигрировавших друзей и оба искали работу. Дом вместе с глэмпингом стоял на продаже, но звонков не было совсем из-за сумасшедшей цены: Леша включил в нее и стоимость участка, и стоимость всей стройки. Аня понимала, что за такие деньги у них никто глэмпинг не купит, но молчала, потому что не хотела, чтобы его кто-то покупал.

Лев обрадовался возвращению в Москву точно так же, как радовался переезду из нее, к счастью, характером он определенно пошел в отца. Он совсем ничего не понял, по его мнению, в последнюю ночь в деревне он просто лег спать, а проснулся уже в больнице, где ему объяснили, что он съел что-то плохое. В больнице ему не очень понравилось, но, выписавшись, он с удовольствием рассказывал о ней бабушке с дедушкой как о большом приключении.

У Ани же начались странные фобии, меняющиеся каждый день и поглощающие все большие куски жизни. Она вздрагивала от шорохов, выкидывала упаковки еды, если ей казалось, что она заметила прокол, выливала воду из бутылок — вдруг те были вскрыты. Начала бояться соседа по лестничной клетке, который, как ей казалось, странно на нее смотрел, затем маленькой собаки, жившей двумя этажами выше. На улице ей постоянно мерещилось, что лица некоторых прохожих похожи на лица людей из Асташово. Она перестала бегать, а затем и вовсе выходить из дома. К декабрю она стала бояться принимать душ, вид льющейся воды вызывал у нее панические атаки.

Леша уговорил ее обратиться к психиатру, тот выслушал ее выдуманную на ходу историю, мол, пьяный мужчина внезапно напал на нее в подъезде и угрожал ножом, принялся о чем-то рассуждать с умным видом — Аня смотрела, как двигаются его губы, и не слушала — и наконец выписал таблетки. От них она стала спокойной, даже слишком, и теперь сама себе напоминала робота, но, по крайней мере, она начала мыться и потихоньку выходить из дома.

Про ту ночь в Асташово она рассказала только Леше, в больнице соврала, что готовила обычную еду и не понимает, что случилось: может, туда попало моющее средство, или дело было в грибах, которые она купила с рук, а потом она голосовала на трассе, узнав, что бабушка увезла мужа и сына в больницу, и на нее напал водитель. Никто не погиб, и никто из больницы не позвонил в полицию. Аня не понимала до конца, верит ей Леша или нет. Наверное, верил.

Иногда ей снились кошмары, а иногда один и тот же очень спокойный сон, будто она едет на эскалаторе и вдруг видит, как из пальто человека, стоящего перед ней, начинает лететь пепел. Каждое утро она начинала с новостей на разных языках в надежде прочитать, что почти две сотни людей по всему миру в одно и то же время рассыпались в прах, представляла, как соберется оперативная группа из представителей разных стран, как все забудут разногласия и начнут вместе пытаться понять, что объединяло всех этих людей, живших в США, Бразилии, Франции, России, на островах в океане, почему это произошло именно с ними и как это вообще возможно. День за днем новости были прежние.

В марте она наткнулась на видео, снятое на ступеньках здания французского министерства, и смотрела его по кругу. Леша перегнулся через плечо и спросил:

— Он на французском говорит? Кто это?

— Не знаю, я не слушаю, — ответила Аня.

Она и правда не смотрела на объясняющего что-то журналистам мужчину, только на задний фон. На нем последний владелец недавно национализированной усадьбы Марк Бинош и его жена Катрин выходили из здания, спускались по ступенькам и выпадали из кадра.

— Месье Бинош! — кричал кто-то из журналистов.

Аня прокрутила видео и посмотрела еще раз. А потом еще раз.

— Ты пароль от «Паранормальной России» поменял? — спросила Аня. — Не могу войти. Интересно, знают ли они, как выглядят Марк Бинош и его жена.

— Я аккаунт удалил, — ответил Леша. — Ну их к черту, не хочу больше это читать. Можешь попробовать сама зарегистрироваться, но там непросто теперь это сделать: вход только по приглашениям.

Леша нашел работу, которую он возненавидел сразу, но зато к апрелю они начали восстанавливаться, сняли нормальную квартиру, перестали экономить. Он рассчитывал, что после продажи глэмпинга они смогут купить квартиру и машину, однако звонков по-прежнему не было.

Осенью они поехали в Северную Италию, остановились в Милане и оттуда ездили на озера и по окрестным городам. В один из дней Леша со Львом пошли в музей науки, Аня оставила их, чтобы пройтись по магазинам, и направилась в место, в которое, по словам знакомой, ходят сами миланцы, — небольшую тихую улицу с несколькими магазинами. Один из них знакомая особенно рекомендовала — там хамоватая, по ее словам, продавщица с отличным вкусом собирала платья нишевых итальянских дизайнеров.

Аня прошла через замок Сфорца, немного погуляла по слишком людному, но приятному парку, миновала площадь за ним и вышла на тихую улицу. Маленький магазинчик она заметила сразу, но сначала выпила кофе и съела прекрасный канончини в баре рядом. Довольная и расслабленная, она зашла в магазин, косясь на продавщицу — красивую итальянскую сеньору со слегка брезгливым выражением лица. «Только не вздумай говорить с ней на английском, — предупреждала знакомая, — у нее ужасный характер». Продавщица не обращала на вошедшую никакого внимания.

Аня перебирала платья на вешалке в центре магазина, они и правда были красивые, но слишком подиумные, она не могла представить, что наденет такое и выйдет на улицу, к тому же за последние полгода она порядком растолстела. Она наткнулась на синее относительно простое платье, вытащила его из кучи и поняла, что в принципе оно может на нее сесть. Звякнул колокольчик: кто-то зашел внутрь.

Она хотела спросить у продавщицы, можно ли примерить это платье, подняла глаза и увидела стоявшую по другую сторону вешалки высокую рыжую девушку. Аня вздрогнула. У девушки была необычная внешность. Точно не итальянка, но и на славянку не похожа, национальность не понять. В ее лице было что-то неуловимое, объединяющее ее с людьми из Асташово: непривычные черты, отблеск другого века. Они встретились взглядом.