На рассвете я вернулась домой. Ее лицо распухло, в уголках глаз мухи сделали кладки, из приоткрывшегося рта виднелся язык. Тело стало мягким, словно налилось мутной водой. В доме висел тяжелый сладкий запах, свечи и полынь уже его не перебивали. Вряд ли бы ей понравилось лежать в таком виде. Я торопилась. Затянула саван потуже, положила мяту и полынь, повязала платок. Дотрагиваться до ее тела было страшно: внутри что-то булькало и перетекало, казалось, она может лопнуть в любое мгновение. Замотала ее в простынь и одеяло, перевязала веревкой и уложила в тачку.

Амулет царапал груди, я не знала, что с ним делать. Похоронить с ней было бы правильно. Она надела его на меня — значит, такой была ее последняя воля, но я не чувствовала, что имею право его носить. По деревне везти тело было тяжело, а по холму — невыносимо, несколько раз упала, сарафан измазала и порвала. Почему-то вспомнилось, как в деревне началась болезнь, мать варила зелье, а я спускалась с ним по холму, соседей поила, боялась по пути пролить. Я присела, чтобы отдышаться, и увидела, что на улице много людей, они смотрят наверх. Не пришли проститься с ведьмой, но прощаются теперь. Поднялась и поволокла дальше.

На холме я сбросила в яму ее тело, обмотанное веревкой. Оно глухо ударилось о землю. Сотни лет назад в эти края пришла рыжая женщина с ребенком в животе и построила хижину на холме. Спустя пять месяцев у нее родилась дочь. И никто не знает, кем была та женщина, где она выросла, откуда взялся амулет у нее на шее и с чего все началось, но я знаю, чем все закончилось. Я прочитала молитву, кинула три горсти земли крестом, попросила за все прощения и засыпала могилу.

Так жила и умерла последняя ведьма из Асташово.

Тропинка к усадьбе превратилась в широкую дорогу с бороздами от колес. На краю поля Аня насчитала девять машин, у ворот — еще с десяток. Казалось, сейчас во дворе появится гид с микрофоном и флажком на длинном шесте: «Обратите внимание на барельеф над дверью, а теперь проследуем к конюшням».

На всех этажах мелькали люди, высовывались через разбитые окна, фотографировали, смотрели вниз, показывали на что-то и громко говорили. Дом Астафьевых молча ждал, когда все они уберутся, он захлопнет двери и останется один.

— Не нравится это тебе? — тихо сказала Аня. — Мне бы тоже не понравилось, а у нас теперь постоянно такое будет. Да и у тебя тоже. Извини.

Дом вздохнул и покачнулся в ответ. Аня обежала его сбоку и залезла внутрь через дыру в заборе, придерживая свисающую рабицу. Прошла по дорожке, на которой, похоже, стало больше окурков и разбитых бутылок, вбежала по ступенькам и зашла в приоткрытую дверь. Лестница огибала груду кирпичей и уходила вниз, в темноту и пустоту.

— Вы что, дверь ломать будете? — послышался визгливый женский голос.

Аня пошла по разбитой лестнице. Она держалась рукой за стену и внимательно смотрела под ноги, кое-где вместо ступенек торчала ржавая арматура, то ли оголившаяся от времени, то ли оставшаяся после очередной попытки реставрации. На маленькой площадке в самом низу перед железной дверью толпились люди. Аня остановилась пролетом выше и села на ступеньку, выключила фонарик — здесь и без нее было достаточно света. Заметила длинную черную отметину на голой ноге: зацепилась за что-то, но крови нет.

Полный мужчина надел защитные очки, наклонился, на миг исчез за спинами и поднялся снова, держа что-то в руках. Болгарка.

— Это вообще законно? — Визгливый голос принадлежал женщине с густо накрашенными глазами.

— Совершенно незаконно, женщина, вы табличку на заборе видели? Это частная собственность, сюда запрещено входить, — парировал ей напарник мужика с болгаркой. — Что вы здесь делаете? Немедленно покиньте охраняемый объект.

Люди засмеялись. Аня прислонилась к грязной стене. «Это и правда частная собственность, — хотела сказать она. — Собственность семьи, которая здесь жила». Она посмотрела на круги лестницы, расходящиеся над головой, и почти увидела, как по ним идут женщины в красивых платьях, как пробегает маленький мальчик, как дворецкий открывает дверь, пропуская графиню.

— Вы от двери отойдите, — скомандовал мужчина с болгаркой людям, собравшимся вокруг него. — Искры же будут.

Те послушно сделали несколько шагов.

— Дальше, дальше.

Отходить на крошечной площадке было некуда, все стали подниматься по лестнице и садиться на ступеньки. Казалось, они студенты в ожидании лекции, а внизу за кафедрой стоит преподаватель. Места не хватало, рядом с Аней села пожилая женщина, в которой заподозрить любительницу заброшек было невозможно.

— Такой ужас, — сказала она. — Я как услышала, что там ребенок лежит столько лет, чуть с ума не сошла. Государство ничего не делает, значит, мы сделаем, да?

Болгарка заработала, стало невыносимо ярко и шумно, от двери летел сноп искр, Аня запрокинула голову и увидела людей пролетами выше. Они что-то говорили, но их совсем не было слышно.

Мужчина выключил болгарку, отставил ее в сторону, толкнул дверь, сидевшие в амфитеатре посетители ахнули. Со всех этажей продолжали свешиваться люди, на самом верху, из-под потолка, выглянула Синдерелла.

— Ну что, пойдемте спасать ребенка? — сказал напарник мужика с болгаркой, поднял фонарь и направил луч света в темноту. Серые помещения уходили галереей вдаль.

Аня пошла за толпой.

Первая комната была совсем пустой, только у стены сложены и накрыты полиэтиленом какие-то железные детали. Мужчины осмотрели их, но под ними ничего не нашли.

— Груда кирпичей, нужно искать груду кирпичей, — сказал кто-то.

Пахло сыростью, застарелым воздухом и чем-то еще, что Аня не могла распознать. Подземные помещения оказались практически нетронутыми, фонарики освещали бочки, сундуки, деревянные стеллажи, собранные в одной комнате и стоявшие друг на друге. Видимо, строители перенесли их туда, не понимая, что с этим делать. В углу валялась гора тряпья, какая-то женщина разворошила ее ногой и взвизгнула, увидев выбежавшую из-под тряпок мышь.

Аня постоянно оборачивалась, ей казалось, в любой момент дверь может захлопнуться и замуровать их в темноте, но та оставалась неподвижной. В подвал спускались новые и новые люди.

— Это здесь! — крикнул кто-то вдали и помахал фонариком.

Она поддалась толпе и побежала со всеми. В комнате лежала груда камней. С десяток людей начали снимать видео, двое бросились поднимать тяжелые серые булыжники.

— Блин, сколько их тут, и похоже, плита внизу. Достаем! Вы помогать будете или снимать?

— Извините, я лучше снимать, у меня маникюр.

Аня хотела помочь, но к груде уже было не протиснуться. Она отошла и смотрела на людей, убирающих в сторону камень за камнем.

— Интернет не ловит, не могу стримить, — обиженно сказала девушка с маникюром.

— Ну так запиши, потом выложишь.

Ее красивый парень дергался и вытягивал шею, видимо, хотел помочь разбирать камни, но желающих было слишком много. К Ане, прислонившейся к стене, подошла невысокая женщина с короткой стрижкой.

— Простите, а вы же из «Паранормальной России»? — заговорила она. — Я, кажется, видела вас там, у вас лицо знакомое. Я — Селена.

— Нет, я отсюда, — ответила Аня. — Мы с мужем здесь дом купили, недавно переехали.

— Ой, надо же! Асташово — такое симпатичное место, я, когда дачу искала, даже специально приезжала сюда, людей расспрашивала, может, кто дом хочет продать, но нет — никто не согласился. Вам очень повезло.

— Плита, поднимаем!

С десяток человек сдвигали в сторону последнюю плиту. Послышались разочарованные вздохи.

— Что там, что?

Люди начали расходиться, стоявшие у стены протиснулись к разобранным кирпичам встречным потоком. Под плитой не было ничего. Все пошли дальше, Аня обогнала толпу и побежала одна вглубь тоннеля. Он был вовсе не бесконечным, как казалось сперва, и вскоре она очутилась в последней комнате, с маленьким окошком под самым потолком. У стены стояла детская кроватка. Ткань потрескалась, из проплешин торчал синтепон, истлевший до коричневой пыли. Аня потрогала кроватку и отдернула руку, заметив паука.