На роднике я встретила двух девушек. Заметив меня, они замолчали и посмотрели испуганно. Сначала подумала — узнали, оказалось — нет. Мои рыжие волосы были убраны под платок, амулет — под сарафан, а лица они не видели раньше, просто поняли, откуда я.

Одна девушка набирала воду. Я отошла от родника, чтобы не мешать, присела на ствол упавшей березы. Другая стояла в стороне, посматривала на меня, но сразу отворачивалась, стоило нам встретиться взглядом.

— Как в Асташове, остались еще живые? — спросила она наконец.

Девушка у родника подняла голову и с опаской на нее посмотрела.

— Лошади погибли, куры тоже, — сказала я. — Люди живы все, кроме Марьи, она родами умерла. Хорошо — посевная закончилась, будет урожай, зиму переживем. Как в следующую справимся, не знаю, но придумаем что-то, закончилось все уже, видите, сегодня хороший день.

Не знаю, чего я так разговорилась, может, потому, что меня давно никто ни о чем не спрашивал.

— День славный, — согласилась девушка. — А ведьма что, умерла уже? Говорили, при смерти она.

— Умерла, — коротко сказала я.

Девушка у родника набрала воду и ждала подругу. Смотрела на нее недовольно, хотела уйти побыстрее, ей не нравился наш разговор, но та продолжала говорить:

— Слава богу, может, теперь вы спасены.

— Сами во всем виноваты, — не выдержала девушка у родника, — пригрели ведьму и поплатились. У нас в Волошино никто бы не позволил нечисти рядом поселиться.

— Смирновы к ней ходили, когда у них коровы заболели, — начала спорить ее подруга. — И Малаховы — с сына порчу снять. Ивановы еще, когда у них кикимора поселилась, но им она отказала…

— Одно дело — разок сходить, а другое — жить бок о бок.

Девушки ушли прочь по тропинке наверх, помогая друг другу, а я продолжила сидеть и прислушиваться к постепенно затихающим голосам. Если бы могла, весь день бы тут провела, а то и вечность, пустила бы корни, вросла в землю.

Вода вытекала из расщелины между камнями, плескалась и закручивалась в водоворот в ложбинке. Я умылась, попила, посидела на краю, опустив руки в ледяную воду. Ждала, что кто-то еще придет и будет повод задержаться, поговорить, но, к сожалению, никто не приходил. Набрала два ведра и пошла через лес.

В голове было совершенно пусто, сначала я не думала ни о чем, наблюдала за ожившим лесом, за птицами, но чем ближе подходила к Асташову, тем тяжелее становилось на душе. Я вдруг подумала — что, если за время моего отсутствия произошло непоправимое. Как я могла оставить мать одну, она же сейчас совсем беспомощная, вдруг кто-то пришел в наш дом и что-то сделал с ее телом. Они бы не посмели, думала я, а потом сразу представляла, что приду — а на месте дома пепелище.

Когда я вбежала в деревню и увидела, что дыма нет и дом наш в порядке, то на смену страху вновь пришло опустошение. На улице было много людей. Все соседи вышли во дворы, слепо щурились, глядя на солнце, бескрайнее голубое небо, летящих в нем птиц, порхающих бабочек. Радовались дети, улыбались старики, и даже самые суровые мужики выглядели так, словно провели годы в темнице и счастливы вновь увидеть солнце. До меня никому не было дела, лишь немногие замечали, что я иду по улице, и провожали взглядами.

На матери появились сиреневые пятна, бледные, но все равно заметные. Земле было мало ее духа, она тянула и тело.

Нужно было переложить ее на лавку, но я не хотела звать ни женщин, ни мужчин. Мы столько времени провели вдвоем, а мне все не хватило. Я сдернула одеяла, сбросила их на пол, посмотрела на безжизненное тело. Она казалась легкой, иссохшей за последние недели, у нее будто даже рост уменьшился. Думала, что справлюсь сама, но еле оторвала ее от кровати и сразу уронила. Хотелось плакать от беспомощности, но слез не было совсем. Я поняла, что на руки ее не подниму, обернула в простыню и потащила волоком через дом. Кое-как затащила на лавку, ударила ее ногу, успокоилась, увидев, что синяка не осталось, только кожа немного содралась.

Вода плескалась в медном тазу, я опускала тряпку, смывала кровь и гной. Сначала очистила лицо и волосы, затем перешла к шее и груди. Запах мыла витал над телом, я вдруг поняла, что в избе больше не пахнет гнилью и полевыми цветами, проклятие ушло в землю вместе с духом матери. Пар заполнял горницу, и, если прищуриться, не смотреть на синеву кожи, можно было представить, что мы в бане. Когда я была маленькой, мы ходили в баню вдвоем, к Кузьминым, каждое воскресенье. Это еще до того, как нам построили нашу собственную.

Я не спросила, можно ли в ее руки вкладывать икону, о многом не успела спросить. Когда бабка Настасьи умерла — ей вкладывали. Мать никогда не рассказывала, как хоронила свою мать, помогал ли ей кто-то или одна была. Наверняка одна, и я тоже, а значит, у нас все же есть что-то общее, что бы она при жизни ни думала.

На ее теле не осталось ни следа крови, только глубокие трещины лопнувшей кожи да посиневшие язвы. За печкой лежала смертная рубаха, я сшила ее еще давно, она просила. Нарядила мать в нее — если отойти, то будто и спит. Вынесла воду за дом последний раз, повесила белое полотенце на забор, расставила свечи, достала кисель. Трещали фитили, я сидела на лавке, молилась, смотрела на мать. Иногда с улицы слышала голоса и думала — идут проститься, но все проходили мимо, хоть и видели полотенце.

Потом вдруг как осенило — нужен же гроб. Я подскочила, попросила прощения у матери, пообещала скоро вернуться и пошла к Трофиму, он лучшим плотником был. В дверь стучать не стала: не любила его жену, — направилась сразу к сараю. Среди стружек и пыли он доски отесывал под новую телегу.

— Трофим, мне гроб нужен, — сказала я. — Пять рублей заплачу, только сделай сегодня.

Вообще гроб стоил два — Настасья рассказывала — решила больше предложить, чтобы точно не отказал. Он поднял на меня глаза, посмотрел из-под насупившихся бровей, опустил взгляд и продолжил тесать. Не глядя, ответил:

— Шла бы ты.

— Пожалуйста, — повторила я. — Где гроб возьму — лошадей нету, в город не съездить. Сама я не сколочу, у меня и досок-то нет.

Он ничего не отвечал, но я верила — не откажет. Попротивится и согласится, все же добрый человек. Ошибалась. Он рукой указал на дверь и продолжил работать.

— Трофим, — сказала я, — это не по-божески, что же мне делать.

— Она и жила не по-божески, — ответил он, — чего ее по-божески хоронить.

Ветер принес запах смерти с могильника, его дом был гораздо ближе, до нашего запах не доставал. Я поморщилась. Он больше ничего не говорил. Потопталась бессмысленно и к Савелию пошла.

Мне отказали все, кого я спросила. Кузьмины не пустили на порог. Ивановы сказали, чтобы не вздумала закапывать на общем кладбище, хотя я и не хотела, с утра еще подумала, что она должна лежать со своими, у хижины на холме. Горяновы сказали, что ее нужно сжечь, а не хоронить. Прохор дал мне лопату и тачку. Ну как дал — велел в сарае взять, а если увидят — сказать, что украла.

Два дня, ночь и половину второй ночи я провела рядом с ее телом. Постепенно оно покрылось зеленой сеткой, рыжие волосы потемнели и стали как воронье крыло. Проститься с матерью никто не пришел, но мы никого уже и не ждали, как провели жизнь вдвоем, так и остались в самом конце.

На вторую ночь мне пришлось уйти, чтобы вырыть могилу. Я злилась на соседей — не из-за того, что не помогли, а что из-за этого я последнюю ночь вдали от матери провела. Стояла у нашей старой хижины на холме и копала до кровавых мозолей и дальше, не понимала, когда остановиться. Керосиновая лампа освещала кресты: Прасковья, мать моей матери, она птицами могла управлять и понимала их язык. Ефросинья, в честь которой меня назвали, великая ведьма была, говорили, даже сильнее дочери. Акулина, умевшая останавливать время, не проявлявшая способностей до дня, когда на нее помчался разъяренный бык. Мать долго верила, что я могу быть как она, даже говорила, что, может, ошиблась и не то имя мне дала. Моя мать, умевшая все, что умели ее прародительницы и что не умели — тоже, говорившая с животными, поворачивающая реки вспять, вызывающая ураганы, поднимающая мертвых, проклятая самой землей и погубившая себя. Яма становилась глубже, я старалась вскидывать лопату высоко, чтобы выбрасывать комья наверх, но у меня не хватало сил, и земля падала обратно. Всю жизнь она задавалась одним и тем же вопросом: зачем я родилась, — и той ночью я поняла ответ. Чтобы было кому ее хоронить.