Николай, Э. С. и К. отправились на поле, на котором якобы все произошло, и обнаружили, что оно сгорело. С тяжелым сердцем они пошли вглубь, однако не нашли следов костра: ни углей, ни веток, ни бревен. Возможно, поле кто-то поджег, однако мне в это не верится: крестьяне не стали бы жечь землю, которая их кормит. Николай согласен со мной, он полагает, что во время грозы в поле попала молния, и это большое везение, что огонь не дошел до деревни.

Больше они ничего не нашли: ни крови, ни тем более тела. Николай вернулся в усадьбу, и мы долго обсуждали эту странную историю.

В Асташове действительно незадолго до этого скончались две женщины: одна от долгой болезни, вторая во время родов. Я полагаю, кто-то связал естественные смерти женщин с грозой и последовавшим за ней пожаром, распустил слухи, А. М. раздула их, и они долетели до Вас.

Вы знаете, меня сложно заподозрить в либеральных взглядах: я слишком хорошо знаю деревню, чтобы питать иллюзии насчет крестьян. Однако не думаю, что асташовцы действительно могли растерзать девушку и тем более не оставить при этом никаких следов.

Волноваться решительно не о чем, у нас все хорошо.

Поспела вишня, вкусная в этом году невероятно, жаль, Вы не можете приехать. Настенька недавно начала вставать, она смешная, милая, у нее глаза нашей матери, Вы бы мгновенно ее полюбили. Анна вовсю разговаривает и становится маленькой леди. Николай учит Мишу ездить верхом. Глядя, как уверенно он держится в седле, я все время вспоминаю Вас, помните, как Вы сели и сразу умчались вдаль?

Как поживает Натали? Как Вы сами? Расскажите мне все. Страшно по Вам скучаю.

Всегда Ваша,

Люси

В нашей деревне жила семья Молотовых, очень богатая. У них был двухэтажный дом с резными наличниками дивной красоты и стеклянными распахивающимися окнами, они мастера себе выписали аж из Владимирской губернии. Десять лошадей, двадцать коров, сотня овец, в деревне говорили, что, если много трудиться, можно стать как Молотовы.

И жили бы они долго и счастливо, но не повезло им со старшим сыном: родился лентяем. Малышом еще был — работать не хотел: поведут за ягодами — все детишки по корзине соберут, а у него и лукошка не наберется. Попросит его мать подкормить ягнят — он овса положил, а хлеба не накрошил. Скажут ему — сбегай проверь коров, он вернется, соврет, что проверил, а потом окажется — у коровы нога в веревке запуталась. Как отец его ни воспитывал, лучше не становилось. Все мужики пойдут на сенокос, а он косит, только когда на него смотрят. Ничего не помогало, родился таким.

Порой я пытаюсь понять, что моя мать думала обо мне. Вспоминаются разные истории, и в них можно увидеть как одно, так и другое, а в целом не разберешь. С годами я пришла к выводу, что бессмысленно гадать, поскольку, представляя себя на ее месте, неизменно приписываешь ей слишком много человеческого. Но она не была человеком. Не в полной мере.

Я помню время, когда она меня любила. Мы подолгу бродили вдвоем по лесам и полям, я маленькая была, года два. Она учила меня собирать травки, говорить с животными, наблюдать за ветром. Помню ее длинные рыжие волосы, развевающийся на ветру сарафан, амулет на шее. Она казалась мне самой красивой женщиной на свете и, пожалуй, такой и была.

Она говорила: «Почувствуй, как сила поднимается из земли и течет через тебя». Я говорила, что чувствую, — врала, потому что она радовалась, услышав это. Под ее рукой ветер менял направление, трава выгибалась в другую сторону — я смеялась, думала, это такая игра.

Мать садилась на корточки, смотрела на меня и говорила: «Ты будешь самой могущественной ведьмой на свете». А я даже не понимала, что такое ведьма, меня больше интересовал раскачивающийся на ее шее амулет с красивым камушком. Она улыбалась, брала его в руку, говорила: «Тебе нравится? Он принадлежал твоей бабушке, а до этого прабабушке, а до этого ее матери. С него все началось, и с ним все закончится».

Сейчас кажется, я уже тогда понимала, что мы отличаемся.

У каждой женщины в нашем роду рождалась ведьма могущественнее, чем она сама. Каждая умирала, когда дочери исполнялось четырнадцать. Земля не выдерживала обеих и забирала ту, что слабее. Так было всегда до меня.

Те светлые годы, когда мать улыбалась, пролетели быстро. Когда мне исполнилось пять, она изменилась. Часами заставляла меня сидеть за столом перед горящей свечой, требовала погасить огонь. От ее злости свистели и лопались дрова в печи, вода бурлила, ветер колотил в окно. В ярости она била меня, чем попадется под руку.

«Ты сосуд, через который идет сила земли, ты самая могущественная ведьма на свете», — повторяла она снова и снова, хотя и сама уже все поняла, просто отказывалась признать.

Старший сын Молотовых родился лентяем, ее дочь — обычной девочкой, и ничего с этим не поделаешь. Только у них было шестеро детей, а у матери — я одна. Когда мне исполнилось четырнадцать, она продолжила жить, став единственной ведьмой нашего рода, пережившей совершеннолетие дочери. Земля выдержала нас обеих, потому что я была никем.

Молотов сына выгнал потом. Тот скитался по деревням, попрошайничал, пока не сгинул. Меня мать не выгнала. Может, любила.

Маленькой я не понимала, что значит «ведьма». Видела, как соседи приносят нам еду и вещи, смотрят странно, не как на других. Все это я объясняла маминой неземной красотой. Впрочем, меня больше интересовали другие вопросы. Почему у меня нет ни братьев, ни отца. Почему у нас нет животных. Последнее меня особенно расстраивало; как-то я спросила, почему мы не заведем хотя бы лошадь, мать ответила, что слишком много мороки.

Нас называли ведьмами, но смысл этого слова открылся мне позже.

Однажды у нашей хижины остановилась огромная черная карета с колесами, отделанными золотом. Я выбежала во двор, рассматривала молодых сильных коней с длинной расчесанной гривой и блестящей кожей, совсем не похожих на деревенских.

Из кареты вышел человек в темном сюртуке и шляпе. Он курил папиросу через длинный мундштук, и от него приятно пахло, не как от мужиков. Ему нужна была моя мать.

— У хозяйки единственный сын заболел, и с каждым днем ему все хуже, — сказал он. — Прошу, поедемте с нами, она заплатит, сколько скажете.

Сначала она отказалась, и это удивило не только меня, но и мужчину в шляпе, он стал уговаривать, все повторял, что хозяйка велела без нее не возвращаться. Поколебавшись, мать согласилась, и нам позволили сесть в карету.

Мы ехали долго, очень долго, через поля, леса, мосты и холмы. Я отдернула шторку и смотрела в окно, это был один из лучших дней моего детства. Мужчина курил одну папиросу за другой и старался не встречаться с матерью взглядом, казалось, он чего-то боится и мечтает, чтобы эта прекрасная дорога побыстрее закончилась. Мать же молчала и смотрела куда-то себе под ноги, пока мы не въехали в город. Тогда она взяла меня за плечи, силой оторвала от окна и сказала:

— Тебе нужно учиться. Внимательно наблюдай, запоминай все, что я делаю и говорю, каждую деталь. Чувствуй, как течет сила и меняется воздух.

Дом был гораздо больше, чем у Молотовых, даже больше, чем у Астафьевых, живших недалеко от нас, но к тому дому нам и близко подходить не разрешалось. Слуга в черном костюме распахнул перед нами двери и поклонился, мать и бровью не пошевелила, будто не заметив, а я смотрела на него, открыв рот.

В гостиную сбежала по лестнице барыня в пышном платье. Она обмахивалась веером, часто моргала и тараторила, схватила мать за рукав сарафана, та брезгливо отдернула руку. Барыня испуганно отшатнулась и продолжила что-то говорить.

Мы поднялись на второй этаж. Этот дом был длинный, как вся улица в Асташове, но внутри совсем не было людей, только в одной из комнат оказалась маленькая девочка с золотыми кудряшками, к груди она прижимала куклу, похожую на нее саму. Девочка широко открыла глаза и уставилась прямо на меня, я улыбнулась ей и помахала, но потом заметила, что она смотрит на мои ноги. Я опустила глаза и увидела свои грязные босые ступни, выглядывающие из-под серого платья. Барыня крикнула на девочку, та спряталась за ширму.