И хоть она сама была во всем виновата, мне стало ее жаль.

Все произошло, когда до свадьбы оставалось меньше недели. Я шла по улице и услышала страшные крики из дома Любы. Во дворе галдели перепуганные дети — сначала думала мимо пройти, не мое это дело, но все же отпихнула их, зашла в дом.

Они бедные были, всего две комнаты. На печи лежала больная старуха, кричала — кыш, кыш, как курице. В хозяйской комнате кто-то визжал, но что там происходит, не видно было — дверь прикрыта. Мне не по себе стало, я замерла посреди маленькой пыльной горницы, посмотрела на старуху, а она мне — чего встала, прогони его, и тряпкой замахнулась.

Я на цыпочках подобралась к хозяйской комнате, приоткрыла дверь, отшатнулась. Перед глазами поплыли круги. На полу комнаты визжала Люба, на ней сидел Иван. Он жрал ее заживо, вгрызался в грудь, отрывал зубами куски мяса и с наслаждением чавкал.

Иван повернулся ко мне, по его подбородку стекала кровь, он бездумно смотрел на меня, но не видел и не прекращал жевать. Потом наклонился и вгрызся зубами в горло бившейся в агонии Любы. Когда звуки вернулись, я услышала, как старуха на печи кричит — кыш, кыш, гони его. Услышала, что Люба больше не может кричать и только стонет и булькает. Увидела покрывало с незаконченной вышивкой на лавке, брызги крови на нем. Отшатнулась и убежала прочь.

Рассказывали, что, когда мужики прибежали на помощь, Иван все еще доедал то, что осталось от Любы, и втроем не могли его оттащить.

Был страшный шум, в горнице Молотовых собрался совет, пришла почти вся деревня. Те, кому не хватило места, стояли вокруг дома, люди передавали по цепочке, что говорят.

— Как мы можем вам доверять, если вы такое устроили? — кричали в дом. Они поодиночке мать боялись, а вместе нет. — К вам девушка за помощью обратилась, пусть дурная, и ее следовало выпороть, а не желания исполнять, но вы что сделали?

Мать спокойно отвечала:

— Она просила любви, ее и получила. Что есть любовь, если не желание жрать другого кусок за куском. Я слово свое держу всегда и здесь сдержала, все видели — Иван ее полюбил.

Люди голосили, топали ногами, а сделать ничего не могли, мать лишь пожимала плечами. Поняв, что справедливости они не добьются, да и неясно, какая здесь может быть справедливость, они переключились с ведьмы на Ивана, запертого в сарае, и стали спорить, что с ним делать. Кто-то кричал, что нужно его прогнать, другие — что какой смысл, молодую бабу уже потеряли, а так деревня лишится и мужика. Постепенно они решили, что парень не виноват, что был околдован ведьмой, а девчонка уже и так наказана.

Когда матери наскучили крики, она встала и пошла к двери. Таисия Молотова, молчавшая все обсуждение, бросила ей вслед:

— Вы, видимо, стали полагать, что имеете право творить что хотите. Бессмертной себя считаете, и никто вам не указ. Так знайте, что ведьмы, от которых деревне вреда больше, чем пользы, плохо заканчивают. Им дом соломой обкладывают и поджигают.

Мать обернулась, посмотрела ей в глаза и ответила обычным равнодушным голосом:

— Знаете, кто еще плохо заканчивает? Люди, которые угрожают ведьме. На вашем месте, Таисия, я бы думала, прежде чем говорить, а то как бы чего дурного не вышло.

Она шагнула за порог, толпа притихла и расступилась, и она спокойно ушла.

К нам потом долго соседи не приходили с просьбами, даже еда начала заканчиваться, я уже думала, как зимовать будем, но к осени все забылось. Молотовы женили Ивана на дочери Кузьминых, и все стало как раньше, будто и не произошло ничего.

Помню последнего Купалу и помню первого. Раньше это был мой любимый праздник. Я была совсем маленькой, кажется, толком не умела ходить, мы жили в хижине на холме. Однажды ночью на поле запылали костры, послышались пения. Мы вышли во двор, я хваталась за юбку матери и пыталась встать, рассмотреть, что происходит внизу. Потом обернулась и увидела, что за лесом тоже есть костры, и дальше тоже — весь мир, сколько хватает глаз, заполнился огнями, и по всему свету вокруг костров плясали и пели люди. Это было самое красивое, что я видела в жизни.

Весной мать начала говорить, что скоро выдаст меня замуж и вышлет из деревни. Повторяла, что не хочет, чтобы я торчала у нее перед глазами. Что все в деревне стали ее меньше уважать, когда увидели, какая никчемная у нее дочь, что она либо отправит меня подальше, либо убьет. Она смотрела на меня как на насекомое, заползшее в дом, в плохие дни я боялась, что она действительно убьет меня или сделает еще что похуже. Каждый раз, когда она уезжала в город, я радовалась, что ее здесь нет, но боялась, что она вернется и скажет мне собираться. Иногда она пропадала на несколько дней, я знала, что она делает — объезжает дома, которым когда-то помогла, в поисках моего будущего жениха.

Жить с матерью было страшно, уезжать из деревни еще страшнее. Там люди чужие, там чужая земля. Однажды я рассказала подругам, что она ищет мне мужа в городе, и они побоялись ответить, может, думали — передам матери. Но потом Настасья сказала: «Если бы меня хотели выдать замуж в город, я бы на березе повесилась». Испугалась своих слов и закрыла ладонью рот.

В последнего Купалу мы с подругами бродили по лесу, пели и искали нужные цветы. В поисках тысячелистника случайно вышли на опушку по ту сторону деревни, к усадьбе Астафьевых. Огромное здание возвышалось над полем, за железными воротами мельтешила прислуга, солнце отражалось в стеклянных окнах. Я обомлела, замерла на краю леса, рассматривала дом, задумалась и сдвинуться с места не могла.

— Ты скоро выйдешь замуж и будешь жить в таком доме, да? — спросила Настасья. — Носить красивые платья и в карете ездить, как барыня. И слуги, наверное, будут.

А мне ничего не нужно было этого. Все бы отдала, лишь бы в Асташове остаться. Дуня шикнула и показала глазами, что уходить надо, пока нас не заметили, и мы побежали обратно в лес.

Венки плели на поле. Девчонки пели песню, я вплетала в венок васильки, но на душе не было радостно. Я не сомневалась, что это последний мой Иван Купала, что все уже предрешено и сделать ничего нельзя.

Они пели, я подпевала, а сама думала: вот бы во время купания меня водяной схватил и утащил на дно, и я навсегда осталась бы в Асташове. Глупая была, сама знаю, не того боялась.

И только когда загорелись огни и искры полетели в воздух, я подумала: может, и не обречена я и все сложится. Мужики прыгали через костры, а бабы тянули песни. Я присоединилась к хороводу, плясала вместе со всеми и знала, что если забраться на холм, к нашей старой хижине, то будет видно, что костры горят и в Волошино, и во Впадинке, и дальше, куда хватает глаз. Весь мир зажег костры и плясал.

На рукав сарафана упала тяжелая капля воды, следом еще одна.

— Дождь будет, — сказал Кузьма.

Упала еще одна капля. Костер недовольно зашипел и выкинул сноп искр. Люди недовольно загудели, хоровод остановился, все смотрели на черное небо, затянутое тяжелыми тучами. «Последнего Купалу и то не отпраздновали», — подумала я. 

Вдруг тучи сдвинулись и поплыли сами по себе в сторону Впадинки, дождь прекратился, небо очистилось. Люди обрадовались, поблагодарили Бога, снова пустились в пляс, даже старухи, позабыв о приличиях, пили и веселились.

Я вышла из хоровода и брела по полю, пока свет костров не перестал слепить. У самой деревни я остановилась и посмотрела на холм. Луна освещала тонкую высокую фигуру — моя мать стояла у хижины, замерла как статуя, и от ее взгляда тучи улетали все дальше от Асташова. Я стояла, запрокинув голову, и долго смотрела на нее. Не знаю, смотрела ли она на меня в ответ.

Погода в Асташово была отвратительно великолепной. Ане казалось, что день за днем она видит один и тот же сон, в котором над полем висит неизменное солнце, в небе замерли пушистые, словно нарисованные облака, вдали река не течет, она стоит на месте, и на дороге нет ни души, вот только чей-то взгляд постоянно упирается в спину.