Вечером мне пришла в голову мысль. В четырнадцать ведьмы входят в полную силу — что, если и я стала сильнее. Вдруг я все-таки ведьма, но настолько слабенькая, что раньше этого было не видно вовсе.

Несколько дней, когда мать не видела, я пыталась сделать что-то. Погасить огонь, вызвать ветер, сдвинуть зернышко с места. Вспоминала все, что говорила мне мать в детстве. Ничего не получалось. Тогда я решила взять ее амулет. Знала, что если заметит — убьет, но все же растопила баню, сделала вид, что ушла, а сама стояла под дверью. Тихонько отворила ее, на цыпочках прокралась, взяла амулет из вороха одежды и побежала в дом. Подумала, что если получится, то она не будет злиться.

Нужно было торопиться. Я надела амулет на шею, он оказался невероятно тяжелый, цепь врезалась в кожу, камень качался и бился о грудь. Зажгла свечу, села за стол и стала приказывать — гасни, гасни, зажмурилась, сосредоточилась, пыталась почувствовать что-то, но не чувствовала ничего. Свеча продолжала гореть.

Долго я так сидела. Потом обернулась и увидела в дверях мать. Она молча стояла, смотрела на меня своим обычным равнодушным взглядом. Наконец разлепила губы и сказала:

— Сила не в амулете, она в земле. На человека сколько амулетов ни надевай, он человеком и останется. Не помнила бы, как тебя рожала, — думала бы, что подбросили. Еще раз до моих вещей дотронешься — превращу в курицу, отрублю голову и сварю суп.

Больше я колдовать никогда не пробовала.

Со временем все в Асташове догадались, что я не ведьма, но относиться хуже не стали, напротив — у меня даже подруги появились. Воскресными вечерами мы собирались, жгли свечи, рассыпали зерно, гадали на суженого. Люба говорила, что ей нравится Иван, я стеснялась сказать, что и мне тоже.

Он нравился всем — средний сын Молотовых, богатый, статный, веселый, красивый и сильный, завидный жених. Иногда пройдет мимо дома нашего, я во дворе стою, ему улыбнусь и сразу отвернусь, посмотрю по сторонам, не видел ли кто. Я мечтала, как мы будем жить вместе в большом двухэтажном доме со стеклянными окнами.

Однажды я осмелилась спросить у матери, можно ли мне замуж. Она ответила:

— А куда тебе деваться? Будешь как Фекла? Или вечно при мне жить?

Фекла жила одна на краю деревни, замуж ее не взяли — уродина с горбом. Родители умерли, братья отреклись. Каждую ночь к ней ходили мужики, иногда по двое, по трое. Маленькой я думала, они ей по хозяйству помогают, но потом мать объяснила, что так бывает, когда некому заступиться.

— Как повзрослеешь, найдем тебе жениха из знатной семьи, и уедешь к нему, — продолжила мать.

— Из знатной? — удивилась я. — Кто же меня возьмет?

— Мне многие желание должны, попрошу — и возьмут. У кого-нибудь найдется глуповатый пасынок, от которого мечтают избавиться. Выйдешь за него, уедешь отсюда и перестанешь мозолить мне глаза.

Я расстроилась и испугалась — куда уеду, зачем, да и думать не хотелось ни о ком, кроме Ивана. Но на следующий день обрадовалась, что можно мне, получается, замуж.

В начале лета пришла Люба и, смущаясь, попросила позвать мать. Та выгнала меня, велела заняться чем-нибудь. Я сделала вид, что в комнате убираюсь, а сама прильнула к двери.

— У меня колечко есть золотое, — сказала Люба. — Я спросить хотела, не можете ли вы помочь. Мне парень один нравится очень. Если бы вы могли… что-то сделать.

Хочет приворожить Ивана, поняла я. Какая же мерзавка.

— Я хочу, чтобы он меня полюбил. Чтобы ни в ком больше не нуждался, чтобы я была для него всем. А я колечко вам отдам.

Мать молчала. Я подумала, сейчас откажет, но она ответила:

— Золото мне не нужно, покрывало на кровать сшей, слышала, ты мастерица.

Ноги подкосились, я упала на лавку. В комнате завыл ветер. Стало холоднее. Мать дала что-то Любе и сказала выпить. «Как же так, — думала я, — как она могла так поступить».

Всю ночь я проплакала, а наутро поднялась разбитой. Мать меня не замечала, а я не могла даже на нее смотреть. Днем вышла во двор, увидела Ивана, встала как вкопанная. Он улыбнулся мне, и вдруг лицо его осветилось, будто солнце засияло изнутри. Я обернулась и увидела, что по улице идет Люба.

Воскресные посиделки я пропустила, следующие тоже. Девушки спрашивали, чего не прихожу, — сказывалась занятой. Не хотела видеть эту гадину, приворожившую моего суженого, да как приворожившую — руками моей матери.

Приходили Молотовы, вдвоем, спрашивали, как это понимать: Ивана сватали за дочь Кузьминых, а теперь он упирается и говорит, что ни о ком, кроме Любочки, и думать не хочет и, если они воспротивятся, он из дома уйдет. Они уже потеряли старшего сына, а теперь со средним такое, и все знают, что это проделки ведьмы.

Молотовы в деревне меньше всех боялись мою мать, другие не посмели бы прийти. Я подслушивала их разговор и молилась, чтобы хоть они нашли на нее управу, напугали или перекупили — к слову, обещанное покрывало Люба так и не принесла, — но и они ушли ни с чем.

А потом был случай со старухой Кузьминых, я сама не видела, рассказали. Она в туалет пошла вечером, услышала голоса за сараем. Подошла, а там Иван с Любкой. Старуха начала кричать, обзывала Любку, угрожала, что всем расскажет, и Иван вдруг как схватил старуху — и ударил в живот, и начал бить, так сильно, будто убить пытался. Любка его отталкивала, умоляла перестать, а у него глаза были как у бешеного пса, будто не слышит ничего. Старуха после этого слегла, думали — не встанет, но обошлось.

Дело шло к свадьбе.

Второй раз Люба пришла в середине лета. Она выглядела напуганной, платок сбился, из-под него выглядывали растрепанные пряди, лицо раскраснелось. За ее спиной стоял Иван, он все время с ней ходил. Я молча села на лавку и продолжила вышивать узор на платье.

— Заходи, — сказала мать, — а ты останься.

Любка быстро зашла в дом, Иван попытался тоже, рванулся внутрь, не получилось. Дернулся еще раз. Мать отошла от двери, а он стоял у порога и не мог его переступить, бился о воздух как о невидимую стену. Мать захлопнула дверь. Послышались громкие удары.

Глаза Любы беспокойно бегали, она косилась на дверь и вздрагивала от каждого удара.

— Помогите мне, — сказала она. — Он ни на шаг меня от себя не отпускает. Ходит со мной везде. По ночам у окна стоит, я слышу его дыхание. Он не спит, и я не сплю. Я во двор иду — он за мной. Я животных кормлю — он стоит смотрит. Перестал работать, с мужиками в поле не ходит, родители его угрожают, что после свадьбы из дома выгонят, а ему будто все равно. Куда мы пойдем, если они прогонят? Я не хочу так.

— Ты хотела, чтобы он тебя любил, — холодно сказала мать. — Я исполнила твое желание.

Дверь раскачивалась от ударов. Я уколола палец иглой, отложила вышивку.

— Он бьет меня, — сказала Люба. — Если я пытаюсь отодвинуть его от себя или убежать, он сразу бьет.

— Любит. Как ты и просила.

— Я боюсь его. Прошу, остановите это.

Дверь выгибалась, дерево начало хрустеть. «Пробьет», — подумала я.

— Открой, — вдруг прошипел Иван.

Я поежилась. Мать посмотрела на запертую дверь и ухмыльнулась:

— Сначала ты меня умоляла сделать так, чтобы Иван тебя полюбил. Он полюбил. Покрывало я за это так и не получила. Теперь ты просишь, чтобы разлюбил. Я тебе не слуга все желания исполнять. Убирайся отсюда со своим женихом, пока он мне дверь не сломал.

Мать подошла к двери и взялась за засов. Люба в ужасе смотрела на нее и чуть не плакала.

— Прошу, помогите, — сказала она.

Вместо ответа мать открыла дверь, и в дом ворвался растрепанный багровый Иван. Он подскочил к Любе, схватил ее за плечи так сильно, что она вскрикнула, повернулся к матери и зарычал на нее по-собачьи. Я прижалась к стене. Иван рычал на мать, будто готовился наброситься, а та смотрела на него равнодушно, как на пустое место. Он дернулся, мотнул головой, выволок Любу из дома и потащил по улице, а она оборачивалась на наш дом и кричала что-то.