Обнимаю крепко-крепко,

всегда Ваша,

Люси

Все произошло вскоре после Ивана Купалы. Мать уехала в город, и я надеялась, что она пропадет на несколько дней, как это часто бывало, но глубокой ночью меня разбудило лошадиное ржание. Во дворе послышались тяжелые шаги, кто-то подошел к двери и постучал.

Я подскочила и замерла. Почему-то посмотрела в сторону пустой комнаты матери. Дверь распахнулась, я вскрикнула, и в дом ворвался густой, удушающий запах цветов и земли, я почувствовала его сразу, еще до того, как смогла разглядеть, что в дверях стоит Кузьма, а на его плечо облокотилась мать.

Лиц было не разобрать, но я слышала прерывистое хриплое дыхание, видела свисающие длинные волосы и очертания обмякшего, будто безжизненного, тела. Кузьма чертыхнулся, зашел в дом, уронил мать на лавку, ее голова глухо ударилась об дерево.

— Зачем сюда, отнеси на кровать, — выпалила я, но он не обратил внимания, попятился, перекрестился и выбежал из темного дома. Даже дверь за собой не закрыл.

В одной рубашке я выбежала во двор, потянула его за рукав и остановила. Он обернулся, при свете луны его бледное лицо отдавало синевой, на лбу серебрились капли пота, взгляд был тусклый, размытый, словно он не мог вспомнить, где находится и как сюда попал.

— Что в городе случилось? — спросила я. — Кузьма, что с матерью?

Он качал головой, смотрел мимо меня и бормотал что-то, не то пытаясь объяснить, не то молясь. Потом он выдернул руку и ушел, забрался на козлы, стегнул нервных лошадей, и повозка покатилась по спящей улице.

Я вернулась в дом, зажгла керосиновую лампу и подбежала к матери. От нее пахло влажной землей и полевыми цветами — кладбищенский запах. Она лежала с закрытыми глазами, но не спала, я чувствовала это. Я зачерпнула воды и поднесла чашу к ее губам, она сделала глоток, потом еще.

Нужно было переложить ее на кровать, но она не могла встать, а я — поднять ее, и так и сидела в горнице, наблюдая, как мать то проваливается в забытье, то возвращается обратно, как ее тело вдруг начинает дрожать, а затем замирает и отвердевает. Ее кожа посинела и стала холодной, как у мертвеца, я растопила печь и укрыла ее одеялом, но мне не удавалось ее согреть. С меня лился пот, а она замерзала.

На рассвете я набросила платок и под собачий лай пошла к Молотовым. Уже с дороги услышала голоса и поняла, что в их доме собралось много людей, может, они пришли сейчас, а может, и не спали вовсе.

Дверь открыл Тихон, их старший помощник, в доме сидели Ивановы, Кузнецовы, Егоровы и Кирилловы. Увидев меня, они замолчали. Я поздоровалась, поклонилась и сказала, что мне помощь нужна: мать приболела, и нужно положить ее на печь, я одна не могу. Мужики переглянулись, помолчали немного, я испугалась — вдруг откажут, но тут Иванов сказал:

— Поможем, как не помочь.

Мужики вскочили на ноги, шапки натянули и пошли к дверям, все девять, их не нужно было столько, двоих было бы достаточно, но им за радость было ведьме помочь, отплатит потом. Я увидела, что у стены сидит Таисия Молотова со странным выражением лица, почти как у матери — о чем думает, не понять. Мы встретились взглядом.

— Ефросинья, это правда, что Кузьма рассказывает? — спросила она, и голос ее прозвучал громко, отчетливо, не как обычно женщины рядом с мужчинами говорят.

У них с матерью было много общего — не только взгляд, обе никого не боялись. Я совсем не такой была и от вопроса вздрогнула, а еще страшнее стало, когда увидела, что все смотрят на меня: и мужики, уже намеревавшиеся выходить, и бабы, сидящие у стены, и даже младший сын Молотовых, подглядывающий из комнаты.

Все ждали ответа, а мне ответить было нечего. Я тогда еще не слышала рассказ Кузьмы и не знала, что произошло.

Одной барыне цыганка предсказала, что у нее родится черт. Ясное дело — чушь, может, денег хотела и решила напугать, может, мстила за что-то, но вскоре барыня понесла, и ей начало мерещиться, будто ребеночек царапает ее острыми когтями, колет рогами, кусает, пытается путь наружу себе прогрызть. Она попросила о помощи. Услышав фамилию несчастной, мать засобиралась, сказала Кузьме отвезти ее в город.

Как черта изгоняла, он не видел, в кучерской чай пил, но она вышла довольная, с улыбкой сказала, что теперь надо съездить в мануфактурную лавку, посмотреть, нет ли там тканей получше тех, что в Волошино делают.

В лавку мать зашла и пропала. Кузьма сидел на козлах на улице, по сторонам смотрел, прохожих разглядывал. К нему подходили другие извозчики, спрашивали, кто ему тут стоять разрешил, он испугался, что нападут, в городе люди другие, злые, всякое могут сделать, но, слава богу, обошлось. Еще сказал, что самодвижущийся экипаж видел: мимо проехал, железный, вонючий, с телегу размером и без лошадей, — но это он приврал, наверное.

Когда мать наконец вышла, он обрадовался — сейчас за пирожными поедут, она всегда за ними в городе заезжала и брала большую коробку, а ему давала кулек конфет.

Она шла по улице к повозке, но тут ее остановили двое: женщина в синем платье с шалью полосатой и мужчина в выцветшем пиджаке, видно, что бедные: одежда поношенная, сапоги тусклые. Женщина сказала что-то, мать отмахнулась и дальше пошла, но та ее за руку схватила и продолжила говорить. Кузьма с недоумением посмотрел, подумал, что не знает, видимо, женщина, с кем разговаривает, но она, как выяснилось, знала. Сначала тихо говорила, а потом кричать начала, что из-за ее жадности и бессердечия ребенок умер, а ей и дела нет. Разгорячилась, обозвала мать мерзавкой, визжала так, что вся улица собралась послушать. Мужчина покраснел, пытался ее увести, на крики городовой подошел, а женщина ему кричит: «Держите ее, она ведьма!» Городовой только засмеялся. Когда мужчине удалось жену утихомирить, прохожие вздохнули с сожалением и разбрелись кто куда. Мать забралась в повозку, села и спокойно сказала:

— Едем в «Ришелье», эклеров захотелось.

Я сразу поняла, о ком речь. С месяц назад эта женщина с полосатой шалью и ее муж приезжали в Асташово, с ними мальчик был, он в телеге лежал, выглядел больным, а они постучали в дверь и попросили мать о помощи. Ясно было, что откажет, только зря ездили, она не помогала таким. Деревенские платили едой, одеждой, помощью, богатые — золотом, знатные — тем, что могли после пригодиться, а городской бедноте заплатить было нечем. Как ни умоляли они ее помочь, она отказалась и выставила их за дверь.

В «Ришелье» мать просидела недолго, меньше обычного, и, хоть и пыталась не подавать виду, Кузьма видел, что настроение ее испортилось, лицо стало как во льду вырубленное. Вернулась она, как всегда, со свертком конфет, бросила Кузьме, мол, детям отдашь. И они поехали домой, точнее, это он так думал.

На выезде из города она сказала:

— Сверни здесь, заедем на кладбище. Виновата я перед этими людьми, хочу вину искупить.

Дело шло к вечеру, белый свет сменился золотым — дурное время, скоро наступит ночь. На кладбище уже ходить нельзя: мертвецы спать ложатся, могут разозлиться, если помешать. Кузьма пытался возразить, но она и головы не повернула, рассматривала смердящие пыльные улицы своим обычным отсутствующим взглядом. Деваться было некуда, свернул.

Они доехали до самого конца кладбища, дальше был только лес. Кресты уходили до горизонта, где городские новых хоронить будут — неясно, еще одно, что ли, построят. Мать спрыгнула на дорогу, подняв юбкой облако пыли.

— Идем со мной, — сказала она.

Охая и кряхтя, он поплелся за ней. Она шла напрямик, наступала на холмики могил, не обращала внимания на испуганные вздохи Кузьмы, искала что-то. Он оборачивался на лошадей — не увел бы кто. Но, куда ни погляди, людей вокруг не было, все же городские, а в Бога веруют, мертвецов вечером не беспокоят.

Солнце опустилось и стало полукруглым. Мать остановилась у могилки, не заросшей еще травой. Перед маленьким крестом лежал букет полевых цветов, деревянный конек на длинной палке, пара конфет в блестящей обертке. Кузьма остановился поодаль, озирался по сторонам, длинные вечерние тени казались ему живыми — то за одной могилой что-то мелькнет, то за другой померещится.