Последние лучи солнца скользнули по земле и погасли, наступила ночь. Ведьма подняла руки над могилой и вдруг затянула песню на неведомом языке. Холодало так быстро, будто вслед за ночью пришла зима. Кузьма хотел сбежать. Бросить одну — и пусть делает что хочет, — но нельзя: вернется в Асташово и не простит. На всякий случай он отошел подальше, остановился за несколько могил до нее. Что-то коснулось его плеча, дернулся, замахнулся, посмотрел — никого. Может, не от нее нужно бежать, а к ней? Она защитит, ей же нужно домой добраться.

Хлопнули крылья, на крест опустилась ворона, да какая большая — с собаку размером. Следом прилетела вторая и третья — всех не сосчитать, уселись на крестах и наблюдают. Ведьма пела, амулет на ее шее светился красным. Кузьма поднял голову и увидел, что верхушки леса почернели от ворон, а в небе их еще больше, они летели к кладбищу со всего города, хлопали крыльями, кричали, пытаясь остановить ведьму. Поднявшийся ветер сметал подношения с могил, забивал в глаза пыль, переворачивал вазочки и поднимал землю в воздух. Грязь, земля и цветы неслись по кладбищу, Кузьма пригнулся, чтобы не упасть. Вдали заржали лошади.

Он выставил перед собой руки и пошел сквозь ветер, но не к лошадям — к ведьме, понимая, что лишь она сможет его спасти. А ей все было нипочем, она стояла ровно, продолжала петь над могилой, не замечала жуткого ветра. Кузьма почти полз, цепляясь за кресты, чтобы не упасть.

— Ты слышишь их? — крикнула ведьма, заметив его. — Они говорят со мной! Я слышу мертвых!

Ветер сбил его с ног, он упал на влажную землю, вцепился в нее, царапал в беспамятстве, словно пытаясь выкопать себе могилу и укрыться в ней. Услышал, как воздух взрывается от крика ворон, поднял голову и увидел, как у ног ведьмы копошится что-то, выбирается наружу. От ужаса у Кузьмы сперло в горле, он не хотел бы смотреть, но смотрел, как из могилы выкарабкивается мальчик с мертвыми глазами и желтоватым лицом, с изъеденной червями и висящей лоскутами кожей. Белоснежный саван весь был измазан грязью, мертвец стоял рядом с ведьмой, но смотрел не на нее — на Кузьму.

Вороны захлебывались криком, мальчик пошел по кладбищу прямо к Кузьме, тот завизжал как баба, засучил ногами, закрыл лицо руками, а когда убрал ладони — увидел, что мертвец уже прошел мимо и бредет дальше по кладбищу.

— Испугался? — расхохоталась ведьма. — Ребенок хочет к маме, зачем ты ему.

Ее лицо светилось от восторга, такой довольной он ее еще никогда не знал. Ветер развевал рыжие волосы, погасший амулет покачивался на шее, по подбородку стекала капля крови от прикушенной губы. Что было дальше — запомнил урывками: вот они едут по дороге, а за ними гонятся вороны, вот ведьма бросает горсть зерна в воздух, птицы сталкиваются друг с другом, в ярости клокочут, отстают, вот ведьма задыхается и кашляет, вот он сидит у Молотовых, а как попал туда — не помнит, поднимает глаза, удивляется, сколько вокруг людей, и вдруг горница расплывается, звуки исчезают, и перед ним снова лицо маленького мертвеца.

Жалела ли она о содеянном? Не знаю, не довелось спросить. Хочется верить, в ней было и человеческое, по крайней мере, в свои последние дни она страдала как человек. На место холода пришел жар. Раскаленная кожа вспыхивала, светилась изнутри, дотронуться до нее было как до конца кочерги, я позвала мужиков снова, они перетащили ее с печи на кровать, и, чтобы не обжечь руки, им пришлось закутать ее в одеяло.

Сначала я думала, что жар прогоняет болезнь, ей станет легче после лихорадки. Легче, однако, не становилось. Она бредила: не спала, но и себя полностью не осознавала, порой открывала глаза и говорила отдельные слова. Землей и цветами пахло все сильнее, я старалась не выходить наружу, потому что после возвращения с улицы в доме было невыносимо дышать.

Приходили соседи, не все, но многие. Кузьмины — да, Волошины — нет. Ивановы, Горяновы, Медведевы, Горбуновы заходили, Молотовы, Смирновы, Молчановы — нет. Люди приносили еду, кланялись, плакали, желали матери выздоровления. Им было жаль больную женщину, потому что они были добрыми людьми, и они боялись ее смерти, потому что не знали, как будут жить после. Не знаю, чего в них было больше — доброты или страха. Горбунова упала на колени перед кроватью и выла так, будто не молилась, а отпевала. Я ушла в другую комнату и зажала уши руками.

В доме становилось то темнее, то светлее, сменялись дни и ночи, я с трудом могла вспомнить, сколько уже это длится. Иногда она о чем-то просила — воды, хлеба, горшок, — и я сразу же ей приносила, но она отталкивала руку с хлебом, выплескивала воду мне на платье. Ей казалось, что хлеб черствый, хотя я только его испекла, что вместо воды я принесла квас, что по дому ползают насекомые, а я ленюсь их убрать, и они действительно ползали, но не в доме, а под ее кожей. Она пыталась меня ударить побольнее, хватала за волосы, за шею, выворачивала мне руки. Казалось, в те ночи мать возненавидела меня сильнее, а может, болезнь лишила ее сил скрывать истинное отношение. Может, раньше она старалась быть добрее. Мне хотелось бы в это верить, потому что это говорит о человеческом в ней.

Что касается меня, то хоть я и продолжала ходить, готовить еду, убираться, выносить горшок, но тоже жила как в бреду. Я все время оглядывалась на дверь, будто вот-вот в дом зайдет моя настоящая мать и все исправит, проходили день за днем, а я все ждала. Перебирала в памяти истории бабушек: кого-то убили люди, кого-то — нечисть, остальные умерли, когда дочери исполнилось четырнадцать, но никто не умер от болезни, ведьма не может заболеть.

Мать должна была понимать, что с ней происходит, и знать, как исцелиться. Я могла набрать трав и сделать отвар, могла принести ей все, что нужно, и постоянно спрашивала, как помочь, но она лишь била меня в ответ. Один раз она пробормотала: «Ничего ты не можешь, дура», — и тогда я решила, что она не слышит вопроса, а сейчас думаю — то и был ответ.

Она знала, что ей нельзя помочь. Ведьмы черпают силу из земли и с ней неразрывно связаны, они лишь сосуд, через который сила льется в мир. Мать разгневала землю, когда забрала у нее мертвеца, когда посягнула на чужое, когда возомнила себя всемогущей, и сама земля пришла за ней.

Помню, как начался дождь. Мать попросила воды, я вскочила и только тогда поняла, что спала. Подбежала к ведру, увидела, что оно почти опустело. Набрала остатки, поднесла ей ко рту, она оттолкнула руку и сказала — гниль, хотя вода была свежей. «Сейчас, — сказала я, — сейчас-сейчас, подожди немного». Выбежала во двор.

В первое мгновение мне показалось, что в глазах потемнело от непривычки к свету. Тучи заволокли небо, все вокруг посерело, птицы замолкли, и над землей повисла тишина. Близилась гроза. Я подошла к колодцу, отодвинула крышку, начала крутить ворот. На спину упала первая тяжелая капля, ливень назревал страшный.

Я подняла бадью, торопясь, стала переливать воду в ведро и вдруг услышала пронзительный женский крик. От неожиданности я окатила подол водой, обернулась, но не увидела ничего: темень была уже такая, что наш забор и тот не разглядеть. Повертела головой, сделала несколько шагов — ничего не видно.

Дождь колотил по спине. В ушах шумело, руки болели, капли падали все быстрее; я наполнила ведро до края, опустила бадью обратно в колодец, задвинула крышку. Повернулась, и тут послышался еще один крик, а затем еще и еще, происходило что-то страшное, я вертела головой, но не могла ничего рассмотреть.

Заметалась по двору, не понимая, что делать: то ли домой возвращаться, то ли идти на помощь людям, кричащим в темноте. Я почувствовала, что сарафан тяжелым стал, прилип к телу и по рукавам течет не вода, а нечто теплое и густое.

С неба лилась кровь. Кричали женщины, ржали лошади, надрывались собаки. Потом рассказывали, что мужики с сенокоса побежали к деревне, а поле под их ногами превратилось в болото, и двое утонули в крови. Что прислуга Астафьевых закрыла окна и двери, заткнула тряпками щели, и конюх Веня, которого дождь застал во дворе, успел спрятаться в доме, рвался наружу — проверить лошадей. Что на дороге из Впадинки увязла телега с возвращающейся в Асташово семьей, они спрятались под раскидистым дубом, смотрели на льющуюся с ветвей кровь и молились. Что люди, не успевшие забежать в дома, укрывались где могли и звали на помощь, и только дети ничего не боялись, выбегали под дождь и кружились под ним.