Когда я зашла в окровавленном сарафане, мать открыла глаза, и на мгновение у нее сделался ясный, удивленный взгляд, она моргнула, будто пытаясь понять, не мерещится ли, а затем бессильно отвернулась к стене и не то запела, не то забормотала что-то неразборчивое.

В доме ужасно пахло, но я боялась открыть дверь. Поставила ведро в угол, подумала, что нужно замесить тесто на завтра, но вода в ведре смешалась с кровью, и из него нельзя было пить.

Дождь колотил по крыше, пытался найти хотя бы крошечную щелочку, чтобы пробраться внутрь. Дом дрожал от ударов, я слышала, как дождь шептал: «Открой мне, открой»; села к двери спиной, приперла ее всем телом и не давала ему войти, не давала добраться до нас.

Так прошел день, затем ночь.

Утром я очнулась от ударов в дверь и не сразу поняла, что это не дождь, а стук. На пороге стояли Тихонова и ее старшая дочь Алена. Они заглянули внутрь и сразу отшатнулись, почувствовав запах.

— Мать дома? — спросила Тихонова. — Нам помощь нужна: с коровами неладное. Заболели вроде как. Она сможет посмотреть?

Я спросонья не сразу поняла, что она сказала, и стояла, задумавшись, смотрела на двор с темными лужами и рыжеватыми потеками на заборе. Из дома донеслось бессвязное бормотание матери. Алена испуганно отпрянула и прикрыла рот рукой. Тихонова сверлила меня взглядом, будто не замечая ни хрипов, ни бормотания, ни запаха.

— Она не может, — наконец ответила я. — Но могу я посмотреть, а потом расскажу ей все и совета попрошу.

Тихонова и Люба переглянулись.

— Ну пойдем.

Я прикрыла дверь, и мы пошли вниз по улице. Шли молча, только когда мы уже подходили к дому, Тихонова сказала:

— Как мать, выздоравливает уже?

Голос прозвучал с фальшивым сочувствием, было ясно: слышала звуки из дома и заметила запах, понимает, что нет, просто хочет выяснить больше.

— Да, ей гораздо лучше, на поправку уже идет, — только ответила я, и они снова переглянулись.

Курицы во дворе Тихоновых были вялые, сонные, не бегали как обычно, а медленно ходили, переваливаясь с боку на бок. Некоторые лежали на земле и потряхивали головой, словно пытаясь смахнуть с себя нечто невидимое. Я хотела спросить, давно ли это с ними, но и сама знала ответ: двор, как и наш, как и все дворы Асташова, был залит кровью.

Мы зашли в хлев, и я почувствовала запах полевых цветов и земли, такой же, как у нас дома, тошнотворный и удушающий. Я замерла, Тихонова внимательно посмотрела на меня. В хлеву стояли две лошади, четыре коровы и теленок, от всех жарило и пахло, я дотронулась до лошади и отдернула руку как от раскаленной заслонки печи. Через задернутые белесой пленкой глаза коров проступали красные сосуды. Животные трясли головами точь-в-точь как куры во дворе.

Я помогала матери лечить скот, но это не была ни язва, ни чесотка, ни ящур, скорее похоже на порчу. На коричневой коже лошади выступал красный пот, она смотрела мне за спину, я обернулась, но там не было ничего. Кровь в их телах колотилась оглушительно, напоминая барабанный бой.

— Шесть кур ночью сдохли, — сказала Тихонова, наблюдавшая за мной от двери.

Лошадь дергала головой и шевелила губами, пытаясь объяснить мне что-то, но я не в силах была распознать слова. Мать понимала язык животных, я — нет.

— Они ели сегодня? — спросила я.

— Нет.

Я осторожно потрогала лошадь за гриву, такую горячую, что казалось, в любой момент она могла вспыхнуть, как сухая трава на солнце. Та мотнула головой и продолжила шевелить губами. По хлеву пробежал ветерок.

— Может, отравились чем?

— Чем? — холодно спросила Тихонова.

— Все животные разом потравились? — послышался голос, я обернулась и увидела, что мы здесь больше не одни. — У нас теленок умирает, лошадь еле живая.

В дверях стояли Степанова с дочерью, Богдан и Савелий, Кузнецов, Федорова, Шелепина и другие, многих я не могла разглядеть за спинами. Они смотрели на меня так, будто я виновата. Ждали, что я исцелю их животных, дам ответы, но у меня ответов не было, и помочь я не могла.

— Наши лошади тоже заболели, — сухо сказала Степанова. — Ни одной здоровой не осталось, что нам делать теперь?

Толпа загудела, они начали перебивать друг друга.

— Коров с утра выводили, одна на бок упала и не встает…

— У нас три куры подохли, мы их вынесли, в курятник захожу — еще две лежат…

— У Федотовых корова черное молоко дала…

— А у нас молоко пахнет гнилью, будто протухло, я думаю, его детям можно давать или нет…

— Вылей ты молоко это, дура, не надо его пить…

— А делать-то что?

— Что нам делать?

Они надвигались на меня, подходили все ближе, я шаг за шагом отступала назад, пока не уперлась в стену.

— Где мать твоя? — спросила Авдотья Шелепина, подойдя почти вплотную. Лицо у нее было красное, отекшее.

— Она приболела, но обязательно поможет, как только поправится, — сказала я. — Вы насыпьте соль в воду, размешайте и напоите животных. Из них вся отрава выйдет вместе с водой, и они поправятся.

Мне было страшно, я хотела оказаться как можно дальше от этого хлева, жара, дергающихся и стонущих животных, от этих людей, протиснулась между Тихоновыми и оказалась по ту сторону хлева, ближе к дверям. Они спорили и будто не слышали, что я сказала. Когда я уже почти прошла между ними, Кузнецов схватил меня за рукав и сказал:

— Это правда, что про твою мать Кузьма рассказывает? Она мертвых побеспокоила?

Они резко замолчали и уставились на меня. Я перевела взгляд и увидела, что Кузьма отвернулся в сторону, то ли стыдясь, то ли опасаясь. Авдотья громко дышала и с ненавистью смотрела на меня.

— Не знаю, — ответила я. — Меня там не было, откуда мне знать.

— А мать что тебе рассказала?

— Ничего.

Я попробовала выкрутить рукав из руки Иванова, но тот держал крепко.

— Ты скажи матери, что она все это устроила, ей и расхлебывать! — заголосила Авдотья. — Пусть исцелит всех немедленно! И чтобы бесплатно, потому что ее это вина!

Богдан побледнел и зашикал:

— Не надо так с ней разговаривать, ты что, как бы беды не случилось. Ты скажи матери, что мы ее очень просим помочь. Сама видишь, беда у нас, помощь нужна. А мы уж ее не обидим.

— Я передам, — сказала я. — Обязательно передам, она вам скоро поможет.

Иванов разжал пальцы, я выдернула рукав и быстро пошла к дверям. У дверей обернулась, посмотрела на стоявшую в жарком хлеву толпу соседей и сказала еще раз:

— Она вам обязательно поможет.

Выйдя со двора, я пошла домой так быстро, как только могла, и, зайдя внутрь, сразу же закрыла дверь на засов. Мать монотонно бормотала, не открывая глаз.

Понимала ли она, что Асташово умирает? Чувствовала ли вину? Порой я думаю: в свои последние дни она пыталась защитить деревню, спасти людей. Она не ведала, что творит, но намерения ее были чисты. В другие дни я думаю: она была нечистью.

К концу недели в деревне не осталось животных, погибли все, от цыплят до быков. В колодцах плескалась мутная зеленая жидкость, пахнущая цветами и землей. За водой ходили на реку, она тоже пахла, но терпимо. Было ясно, что эту зиму можно пережить, но следующую нет. Соседи больше не приходили, при встрече шарахались как от прокаженной.

Когда я выходила на улицу, в первые минуты казалось: что-то изменилось, что-то не так, улица не та, что раньше. Потом становилось ясно: то не лаяли собаки, не мычали коровы, не ржали лошади, над деревней висела гробовая тишина.

Однажды я встретила на реке Настасью, и та шепотом рассказала, что у Астафьевых тоже все животные умерли, конюх пытался повеситься, еле вынули из петли. Что сами Астафьевы в Петербурге, но вернутся скоро, и слуги целыми днями дом их отмывают, чтобы ни следа крови не осталось. Что за лесом мужики вырыли огромную яму, порубили коров и лошадей, отнесли туда. Некоторые сохранили мясо, обсыпали солью и спрятали в погребах, хотя оно на срезе странное и все знают — есть его нельзя. У Тихоновых заболел младший сын, у него лихорадка, у Кузьминых дочь, пока больны всего два ребенка, но многие думают: сперва куры, затем лошади, а теперь черед людей. Еще она сказала, что все винят мою мать, но я и так это знала.