— Откуда у вас моя кукла? — спросила я.

— Она наша, а не твоя.

Но она точно была моя, я видела, что ее платье зашито снизу, в точности как у моей. Сама порвала, сама зашивала. Я вскочила на ноги и потянулась к кукле. Младшая сделала шаг назад. И тут старшая сказала:

— Давайте лучше искупаемся.

— Мне нельзя, — ответила я.

— Почему?

— Мать запретила.

— А почему, ведьмы же не тонут.

Я не знала почему — запретила, и все. Никогда не задумывалась, может ли мать утонуть в реке, почему-то казалось, что вряд ли. А мне купаться одной было нельзя. Я давно понимала, что отличаюсь от матери, что вижу мир иначе, что не чувствую силу, о которой она все твердила, но впервые произнесла это вслух:

— Может, я не ведьма.

— А вот и проверим, — улыбнулась старшая. — Утонешь — не ведьма, не утонешь — ведьма.

Тогда я все поняла и устремилась к обрыву, но средняя схватила меня за край сарафана и сбила с ног. Они за руки потащили меня к реке. Я отбивалась как могла, попала ногой в живот младшей, та вскрикнула и выронила куклу, сумела вскочить, но они снова меня поймали, толкнули прямо в реку, а потом зашли туда сами.

Старшая держала меня за волосы.

— Помогите мне, — сказала она, — посмотрим, ведьма или нет.

Они начали меня топить. Я дралась изо всех сил, выдирая волосы с корнем, оставляя окровавленные пряди в их руках, но их было трое, и мое лицо оказывалось под водой снова и снова. В глазах потемнело, я пыталась сделать вдох, вода заливалась в рот, было невыносимо больно, казалось, грудь разрывается изнутри.

Я плакала и молила их перестать, но они только смеялись, впав в странный жестокий раж, словно кошки, играющие с мышкой. Я слышала, как они повторяют про ведьму, не видела уже ничего, чувствовала, как теряю сознание. И тогда все закончилось.

Сестры исчезли, а подо мной появилась тропа из песка и камешков. Перед глазами плыли красные пятна. Я побежала к берегу, у обрыва подняла голову. Наверху стояла моя мать, будто не замечая меня, и смотрела куда-то вдаль. Я обернулась. Река расступилась в центре и обнажила дно, слева и справа бурлили высокие стены воды, и в них захлебывались дочери Ивановых.

Вода забила мне уши, я ничего не слышала и только видела, как те открывают рты в беззвучном крике, и их красные, перекошенные от ужаса лица то всплывают на поверхность, то скрываются под водой. Сестры тонули, и это было так страшно, что я перестала их ненавидеть. Хотела попросить мать перестать, но не могла вымолвить ни слова.

У матери было совершенно равнодушное выражение лица.

Наконец все закончилось. Старшая и средняя исчезли под водой, их нашли ниже по течению двумя днями позже. Младшая сумела выбраться, лежала на берегу, открывала рот, будто пытаясь сказать что-то, но вместо слов из нее лилась вода вперемешку с кровью. Потом она упала на песок и замолчала навсегда. На поверхности успокоившейся реки плавала кукла с золотыми волосами.

Мать повернулась и пошла в дом, так ничего и не сказав. Я побежала за ней.

Вечером к нам пришел Иванов и молил о прощении за то, что не уследил за дочерьми. За ним потянулись другие, несли еду и подарки. Я дрожала на печке и вспоминала, как шевелились губы младшей сестры. Правда ли она хотела сказать что-то или лишь билась в агонии.

По преданиям, прапрабабушка Акулина не проявляла способностей до дня, когда на нее помчался разъяренный бык. Говорят, в редких случаях ведьма может впервые почувствовать силу, только когда ее жизни будет что-то угрожать. Не знаю, что на самом деле произошло тогда у реки, и никогда уже не узнаю, но в тот день моя мать навсегда утратила ко мне интерес.

Я понимаю, кем она была, и все же вспоминаю истории и разговоры, пытаясь отыскать в ней человеческое. У одних и тех же поступков могут быть разные объяснения, и, чтобы понять, какое из них истинное, нужно сперва разобраться, кто их совершает. Мне хотелось бы верить, что человек.

Могу сказать наверняка, что мать не была абсолютным злом. Если взять весы и класть по камню за спасенного и убитого, неизвестно, какая из чаш перевесит. Деревня при ней жила лучше, чем любая другая, она лечила скот, вызывала дождь, останавливала наводнения, помогала людям. В засушливый год повсюду пылали пожары, а Асташово огонь обошел стороной. Скольких она тогда спасла — может, и всех.

Каждую неделю к нам приходил кто-то просить о помощи. Она выслушивала всех, иногда помогала, а иногда отказывала, не объясняя причин. Как она выбирала — никто не знает, это не было связано ни с возможной платой, ни с просьбой, ни с ее настроением, ни с чем. Я единственная слышала всех просителей, но так и не научилась угадывать, что она ответит на этот раз. Думаю, она принимала решение случайно, мысленно подбрасывая монетку.

Мне было восемь, когда ее позвали на сельский сход. Отказываться она не стала.

— Я первая ведьма за всю историю схода, — сказала она, вернувшись с первого собрания, — и одна из немногих женщин, когда-либо в него входивших. Как изменились времена, знала бы бабушка.

Сельский сход поначалу ее развлекал, потом наскучил. От криков болела голова, а переделы земли и мелкие конфликты ее не интересовали, но порой она все же посещала собрания, молча сидела рядом со старостой и думала о своем. Иногда вставала и уходила, не дождавшись голосования, иногда оставалась, а иногда наблюдала, как все склоняются к какому-то решению, вдруг говорила противоположное и смотрела, как люди единогласно голосуют за решение, которое только что называли глупостью.

После таких собраний у нее улучшалось настроение, она возвращалась домой, напевая, и рассказывала мне историю нашего рода. Про прабабушку Ефросинью. Про сожженную заживо Марфу и ее бежавшую в лес дочь Акулину. Про умевшую превращаться в зверей Василису. Про женщину, сотни лет назад появившуюся из ниоткуда и построившую хижину на холме. Никто не знает, как ее звали, кем была ее мать, откуда взялся амулет на ее шее, но все знают, что она была первой ведьмой из Асташова.

Мать никогда не упоминала мужчин, а я боялась спросить. В деревне болтали, что, когда женщина хочет родить ведьму, она ищет глубокую пещеру, оставляет одежду у входа и идет в темноту. На ощупь спускается все ниже и ниже, пока не увидит огни ада. Почти все сгорают заживо еще на подступах к преисподней, других разрывают на части черти, но некоторым удается пройти через ад, добраться до дворца дьявола и совокупиться с ним. Спустя девять месяцев рождается девочка с даром. Если правду говорили, мать была дочерью ведьмы и дьявола, ни капли человеческой крови.

Она говорила, кто-то должен хранить память нашего рода после ее смерти. Я помню все ее истории, но чаще вспоминаю не легенду об Акулине и стае волков, а совсем другое. Я вспоминаю, как по ночам, когда вся деревня спала, моя мать поднималась на холм, часами сидела у могилы своей матери и рассказывала ей о чем-то. Это было так по-людски.

Ни одна ведьма нашего рода не пережила четырнадцатилетие дочери. Я знала истории убитых людьми, но не знала, как это было с остальными. Однажды спросила, как умерла бабушка, мать не ответила, но по ее лицу пробежала тень, будто на мгновение она почувствовала что-то.

Помню, как мне исполнилось четырнадцать. В ту ночь я не спала, вслушивалась в тишину, представляла, как по темной деревне идет сама смерть: на голове капюшон, лица не разобрать, шаг за шагом она приближается к нашему дому.

Дыхание матери было неспокойным, и я понимала, что она тоже не спит. Собака залаяла — смерть уже в трех домах от нас. Хрустнула ветка — идет вдоль дома Федотовых. Скрипнула калитка — зашла в наш двор. Скоро послышится стук в дверь — она пришла за матерью. Я покрывалась холодным потом. Никто не стучал.

Так прошла ночь, ни я не спала, ни мать. В темноте закричал петух, и деревня начала просыпаться. Мне стало четырнадцать, так странно, после этого она возненавидела меня еще сильнее, хотя смерть не пришла за ней из-за меня. Я была никем, земля выдерживала нас обеих, мать осталась жива и презирала меня за это.