Мальчик лежал в последней комнате в горе простыней, подушек и одеял. Я думала, подушки есть только у Молотовых, но в этой семье их было гораздо больше, и какие красивые. В комнате отвратительно пахло, несмотря на роскошное убранство. Я подошла к кровати и посмотрела на спящего мальчика.

— Отойди и сядь на стул, — бросила мне мать.

Барыня заплакала и начала что-то говорить.

— А вы убирайтесь и дверь закройте. Никого сюда не пускайте и сама не заходите, я сама вас впущу, когда закончу. Духи овладели вашим сыном, когда я выгоню их, они набросятся на первого увиденного человека.

Мы остались одни, мать напомнила, что я должна внимательно наблюдать и запоминать. Она встала рядом с кроватью и вытянула руки над мальчиком. Вскоре в комнате похолодало. Стекло задрожало от ветра, паркет покрылся льдом и стал трескаться. Окно распахнулось само по себе, я вцепилась в стул обеими руками и тряслась не то от страха, не то от холода. Солнце погасло, вместо дня наступила ночь.

Мать стояла над мальчиком и будто не замечала происходящего, камень в амулете на ее шее светился синим. Я хотела ее позвать, но от ужаса не могла вымолвить ни слова. Что-то невидимое трогало меня за волосы и шею, пальцы у него были длинные и заканчивались острыми когтями. Я зажмурилась, но так становилось только страшнее, и когда я открыла глаза — увидела, как когти скребут по стене за кроватью, оставляя глубокие борозды.

Тело мальчика поднялось над кроватью, простыни и одеяла соскользнули, и он парил в воздухе, оставшись в длинной белой рубашке. Мать пела, я не могла разобрать ни слова. Наконец, из мальчика вылетели черные тени. Его безжизненное тело рухнуло на кровать, а тени стали клубиться и в ярости летать по комнате. Мать схватила их и вышвырнула в окно. То сразу захлопнулось. Наступил день.

Солнце светило как раньше, в комнате было тепло, и только борозды от когтей на стене и треснувший паркет говорили, что все это мне не приснилось. Мальчик порозовел и открыл глаза. Мать распахнула дверь, внутрь вбежала барыня и бросилась к сыну. Она плакала и обнимала его, а он растерянно смотрел на нас и не понимал, что произошло.

Мы прошли к выходу по галерее из комнат. В одной из них барыня вдруг зашла за ширму и через мгновение вернулась с фарфоровой куклой. Она протянула ее мне.

— Моей дочери ничего от вас не нужно, — сказала мать и отодвинула ее руку, но, посмотрев на мои молящие глаза, сжалилась. Я схватила куклу и прижала к себе.

Мы пошли дальше, казалось, в доме нет никого, но иногда из-за закрытых дверей доносились шорохи. Люди прячутся, они боятся духов — поняла я. Барыня все повторяла, как она благодарна и что готова отдать все: золото, серебро, колье, жемчужные сережки. Я рассматривала куклу и думала, что мы уже получили достаточно.

Почти в дверях мать остановилась, повернулась к барыне и сказала:

— Не нужно мне ни золота, ни серебра, ни драгоценностей. Не возьму ничего сейчас. Но однажды к вам придет женщина с моим амулетом, попросит вас о чем-то, и вы немедленно и безоговорочно сделаете это. А откажете — пощады не ждите, духи поднимутся из преисподней, сотрут весь ваш род с лица земли, и никто не сможет остановить их. Мне нужно одно желание. Ничего больше.

Барыня растерянно закивала.

— Да будет так, — усмехнулась мать, и на мгновение в комнате стало чуть холоднее.

Домой мы возвращались в той же карете, но теперь у меня на коленях сидела фарфоровая кукла с золотыми волосами.

Когда я была маленькой, мы жили в хижине на холме, чуть поодаль от Асташова. Наши прародительницы жили там еще со времен, когда люди нападали на ведьм: со двора открывался вид на всю деревню, а сзади был густой лес, и, если кто-то поднимался по холму, мы сразу это замечали. Мне нравилась хижина, поляна перед ней, лес рядом, только за водой ходить было тяжело.

Однажды в Асташово пришла страшная болезнь.

Все началось с детей, они стали красными и горячими, как тот мальчик в богатом доме, плохо дышали и постоянно кашляли. Вскоре заболели и бабы. У Ивановых умер младший сын, у Кузнецовых — дочь, у Егоровых — две дочери, у Молотовых — тетка, у Кирилловых — младенец.

Я целыми днями сидела перед свечой и пыталась погасить ее взглядом, ничего не получалось, мать злилась. В деревню спускаться мне не разрешалось, мы знали — там поселилась смерть.

Посевная была в самом разгаре. Болезнь распространялась как пожар, кашлять начали и мужики, да как кашлять — с кровью и мясом, задыхаясь, пытаясь выхаркать внутренности. Паника началась, когда Торшин упал в поле и не поднялся.

На мне не было живого места от синяков, я изо всех сил пыталась угодить матери. Свеча продолжала гореть. Целыми днями в хижину ходили люди, они задыхались, закрывали сочащиеся кровью рты рукавами и умоляли помочь. Сулили отдать скот, деньги, все, что у них было, — мать отказывала.

Кириллов и Шелепин умерли.

Перед хижиной собрались все соседи, которые еще могли ходить.

— Что ты хочешь от нас? — спросили они. — Скажи, что тебе нужно, и мы отдадим все.

Она ответила:

— Вы построите мне дом с колодцем и баню, прямо в деревне, недалеко от реки, и каждый день на протяжении года будете приносить молоко, яйца, кур и все, о чем попрошу.

Обессиленные соседи только рукой махнули. Когда они ушли, мы отправились в лес, собрали травки, корешки, ягоды, принесли воды из ручья. Мать развела костер и варила зелье, а мне позволила сидеть рядом и наблюдать. Она говорила что-то, кидая травы в котел, и я пыталась повторять, но только ее злила:

— Сила не в заговоре, она в земле, а ведьма лишь сосуд, через который сила выливается. Если ты не чувствуешь силу, то не можешь ею управлять и никакие слова не помогут.

— Я чувствую. — Соврала, как всегда.

Готовое зелье мать налила в ведро, велела отнести соседям, дать каждому зачерпнуть — много не нужно, достаточно пары глотков. Со мной она не пошла, сказала — пусть видят, что я принесла им лекарство.

Ведро было тяжелым, двумя руками несла, медленно ступала шаг за шагом. Оно било по ногам, по коленкам текла кровь. Иногда зелье выплескивалось, я оборачивалась — видит ли мать.

После долгих дней и ночей над свечой я впервые спустилась в деревню. Жутко там было: все попрятались, улица опустела, слышны стоны и тяжелый кашель. Я шла от дома к дому, соседи зачерпывали зелье и смотрели с таким восхищением, будто видели не меня, а мою мать. Понадобилось четыре ходки, чтобы обойти все дома, и это было тяжело, но я ходила бы вечно. Ни до, ни после я не чувствовала себя такой важной.

Вскоре люди пошли на поправку, болезнь отступила. Летом нам построили новый дом с баней и колодцем. Я радовалась, что теперь мы живем в деревне как все, и только повзрослев, задумалась — а сама ли пришла та болезнь или мать просто хотела переселиться в деревню.

На исходе лета земля опустела, если встать на цыпочки, можно было увидеть берег реки. Я испекла хлеб, подмела пол, постирала одежду, отпросилась у матери и пошла по полю, собирая высокие травинки, чтобы скрутить из них лошадку.

День был жаркий, хотелось залезть в воду, но мать строго запретила купаться одной. Я села у реки, опустила ступни в воду и крутила колоски. Солнце жгло спину, волосы намокли, прилипли к шее. За мной высился обрыв, а за ним начиналось огромное поле, упирающееся в дома, впрочем, с берега их не было видно.

Неожиданно послышались голоса, я обернулась. На краю обрыва стояли дочери Ивановых. На приветствие они не ответили и молча спустились по тропинке. Сначала я обрадовалась — у меня одной в деревне не было ни братьев, ни сестер, и я завидовала детям, которые играют вместе.

Сестры подошли ко мне. Я показала им травинки и улыбнулась, хотела поделиться, хватило бы еще на одну игрушку.

— Смотрите, ведьма, — сказала старшая из них. Лет девять ей было.

Я не почувствовала угрозы: мать тоже называла меня ведьмой, и в этом не было ничего плохого. Мы могли поиграть в прыгунью или в котел, они часто играли, но меня никогда не звали. Но вдруг я увидела, что младшая сжимает в руках фарфоровую куклу с золотыми волосами, которую мне подарила барыня.