— Авдотья, что случилось? — крикнул кто-то из толпы, и все голосили, не понимая, стоит ли заходить в дом или, наоборот, держаться от него подальше.

— У Волошиных девка сегодня рожать начала, — шепотом сказала Дуня, стоявшая рядом, повернула голову, увидела меня и отпрянула.

В доме продолжали выть.

— Авдотья! — снова крикнул кто-то, а мне ответ не был нужен, я знала, что произошло, но все же продолжала стоять у забора вместе со всеми.

Авдотья подняла красное лицо со следами каши, ее волосы выбились из-под платка, промокли насквозь, прилипали ко лбу. Вместо ответа она покачала головой, распахнула рот, не то пытаясь что-то сказать, не то вдохнуть, и ее сразу же снова скрючило.

Плач пришел на смену вою. Я обернулась и увидела, что меня заметила не одна Дуня, люди разошлись в стороны, и я осталась у забора совершенно одна. От их взглядов мне стало страшно.

Из дома выскочила Татьяна, такая же красная и дрожащая, она ходила по кругу, как лошадь на привязи, бесцельно и бессмысленно, раскачиваясь из стороны в сторону, и не говорила ни слова. В доме перестали выть и плакать, оттуда не доносилось ни звука.

— А ты здесь что забыла? — услышала я голос Тихона и поняла, что он обращается ко мне. — Шла бы ты.

— Я помочь хочу, — тихо сказала я.

— Помогла уже, из-за вас это все. Постыдилась бы из дома выходить.

Все смотрели на меня одинаково — взглядом человека, который знает, кто во всем виноват. Я спиной попятилась назад, к дороге, но вдруг сквозь звон в ушах услышала окрик и стук копыт. Шарахнулась обратно к калитке, обернулась.

По дороге мчалась карета, запряженная четверкой лошадей, а за ней еще одна. Пыль поднималась столбом, грохот стоял такой, что слышно, наверное, было и в соседней деревне. Во второй карете шторка была отдернута, из окна выглядывала маленькая девочка с золотыми кудрями, рядом сидела красивая женщина с высокой прической. Она повернула голову, на мгновение мы встретились взглядом. Она наклонилась и задернула шторку. Астафьевы вернулись из Петербурга домой.

Чего мать для меня хотела? Видела ли во мне человека или свое живое наследие? Мечтала ли, как до скончания веков я буду скитаться по деревням и рассказывать истории нашего рода за миску похлебки? Иногда я думаю: она пыталась меня защитить. Иногда думаю: хватит ее оправдывать.

Когда кареты скрылись в лесу, я вернулась в дом. У нас почти не осталось воды, но я испугалась взглядов соседей и побоялась идти на реку при свете дня, решила, что ночью потихоньку схожу. Закрыла дверь на засов, старалась отдышаться.

Краем глаза заметила в комнате нечто странное, зашла туда и увидела страшную картину. Тело матери дергалось в судорогах, она извивалась, сжимая в руке амулет, натягивала цепочку так сильно, что резала себе шею. Одеяло было в крови и гное, она не замечала, как снимала острой оправой кожу с рук и груди. Я увидела, что сквозь рану на ладони виднеется белая кость, схватила ее за плечи, попыталась удержать, остановить, но она только ударила меня рукой в лицо и продолжила резать себя амулетом.

Отчаявшись, я села на пол и закрыла лицо руками. Кровать дрожала и раскачивалась от судорожных ударов ее тела. Стучали горшки на полке, трещал и скрипел пол. Мать продолжала терзать себя, я не смотрела, не хотела этого видеть. Казалось, в последние, бесконечно долгие часы жизни она окончательно утратила связь и с разумом, и с телом, от нее осталась лишь воля, и она висела на ней как на ниточке над преисподней.

Я не заметила, как стемнело и единственным звуком, оставшимся в мире, стало монотонное бормотание матери, а затем смолкло и оно. Подумала, что нужно сходить за водой, поднялась, не оборачиваясь, вышла, подхватила ведра и открыла дверь.

В ту ночь была полная луна, по небу плыли длинные серые облака, то скрывая ее, то показывая вновь. Деревня спала, на минуту я залюбовалась безмятежным пейзажем, размышляла, что пройдут годы и века после моей смерти, а это небо останется прежним. На горизонте виднелись черные тучи, воздух стал холоднее. Я сделала глубокий вдох, но не почувствовала запаха грозы.

На моих глазах туча распалась на две и превратилась в клин, а затем я увидела отдельные силуэты. К Асташову летела стая ворон немыслимого размера, я никогда не видела ничего подобного. Их было столько, что они могли накрыть деревню вместе с окрестными полями своими телами, не оставив людям возможности сделать и шаг. Стая приближалась, я смотрела, как она неумолимо движется к деревне, и не могла пошевелиться. Вдруг услышала шелест совсем рядом — на наш забор села ворона, а затем еще одна и еще. Перевела взгляд и увидела, что из леса к деревне летят еще вороны, и горизонт в другой стороне тоже померк. Вороны, подоспевшие первыми, устраивались на заборе, кто-то садился на крышу. Они смотрели на меня, щелкали клювами, и, хоть я и не говорила на языке птиц, это я понять могла.

Я вбежала в дом и заперла дверь, вернулась в комнату. Мать лежала на боку, смотрела перед собой пустым взглядом, на мгновение мне показалось, что она уже мертва. Я встала перед ней на колени и прошептала: «Что же мне делать, мама?» Она дернула головой, уставилась на меня невидящими глазами, и я поняла, что она ослепла.

Вдруг ее губы раздвинулись в радостной, детской улыбке, обнажив окровавленные зубы. Она достала искалеченную руку с амулетом, разжала ее, на ощупь начала натягивать цепочку мне на шею. По крыше скрежетали когти, хлопали крылья, мать надевала на меня амулет, не замечая происходящего, и смех ее был похож на клекот.

С потолка летели опилки, ворон становилось все больше, я понимала, что вскоре крыша рухнет под их весом. Натянув амулет мне на шею, мать успокоилась, положила ладонь себе под щеку и смотрела в пустоту. Может, она думала, что смотрит на меня, не знаю. Тогда я положила руку ей на плечо и запела, и, хоть взгляд ее был бессмысленным, мне показалось, я увидела благодарность на ее лице.

Я пела все песни, которые она любила, держала ее за руку и раскачивалась из стороны в сторону. Та ночь так и осталась в моей памяти пением в темноте пропахшего смертью дома, слепым взглядом матери, отражением свечи в ее глазах, скрежетом когтей по крыше, пересохшим горлом. Если бы я могла, то остановила бы солнце и растянула ту ночь на целую вечность.

На рассвете взгляд матери изменился, она выдохнула так резко, будто что-то выбило воздух из ее груди. Я замолчала и сжала ее плечо крепче. Она стала ледяной и твердой как камень. Вороны на крыше замолчали, и стало очень тихо. Вдруг ее тело выгнулось, вырвалось у меня из руки, поднялось над кроватью и повисло над ней. Я вскочила на ноги и отшатнулась. Несколько секунд я смотрела, как ледяное окаменевшее тело висит над кроватью.

Во дворе закричали вороны, и от этого крика ниточка лопнула, тело рухнуло на кровать, а душа провалилась в ад.

На рассвете я пошла за водой к роднику у соседней деревни. День был чудесный, облака разлетелись, от ворон не осталось и следа. Из ниоткуда появились бабочки, стрекозы и шмели. Казалось, земля выздоровела и празднует смерть ведьмы.

В голове немного звенело. Я брела вдоль поля, смотрела на искрящуюся в лучах солнца усадьбу. Во дворе бегали люди, окно на последнем этаже распахнулось, за ним стоял высокий мужчина. Может, это был сам граф Астафьев, а может, кто-то другой, не разглядеть.

За полем начинался лес, тропинка изгибалась между деревьями, пересекала холмы и овраги. Вдруг вспомнилось, как мы с матерью гуляли по лесам и полям, ветер теребил ее сарафан, она садилась на корточки и говорила: «Ты станешь самой могущественной ведьмой нашего рода, я сильна, а ты будешь еще сильнее», — а я не понимала смысла ее слов, просто смотрела и думала, какая она красивая.

Птицы пели трели, собирались стайками, гонялись друг за другом. Воспоминания сменялись мыслями: где ее хоронить? Бабушки и прабабушки лежали на холме рядом с хижиной, но она не хотела там жить, гордилась тем, что сумела перебраться в деревню. Говорила: «Раньше ведьме бы не позволили жить с людьми, мир изменился. Видела бы мать, какой у нас теперь дом». Может, она хотела лежать на деревенском кладбище? Нужно было спросить.