Ну что, наши худшие опасения сбылись: обсуждается национализация усадьбы Астафьевых.

«Исключение усадьбы из реестра объектов культурного наследия и ее последующая продажа гражданину недружественной страны привлекли внимание властей.

В Кремле прокомментировали, что держат этот вопрос на особом контроле. Следствию предстоит разобраться, кто участвовал в разбазаривании исторических памятников России. Компетентными органами рассматривается возможность национализации усадьбы, без сомнений, являющейся выдающимся памятником архитектуры девятнадцатого века.

Усадьба Астафьевых, находящаяся в Тверской области, была куплена за 356 миллионов рублей Марком Биношем, гражданином Франции, в 2019 году и с тех пор находилась в запущенном состоянии».

Это катастрофа. Вот так из-за одной болтливой дуры будет уничтожено самое впечатляющее место России, а она пишет в соцсетях, как она «счастлива, что ей удалось привлечь внимание к прекрасному памятнику архитектуры». То ли совсем тупая, то ли надеется подлизаться и вернуться из Дубая в Москву. Я раньше говорил, что оторвал бы ей голову, беру свои слова назад, брезгую руки пачкать.

В комментариях ее хомячки поддерживают: Алина, молодец, наконец-то усадьбой кто-то займется. Какая блогерка, простите за мат, такие и подписчики. У меня вчера даже сил не было комментировать этот парад тупости.

Я думаю, здесь дебилов нет, но на всякий случай напишу: национализация означает смерть усадьбы Астафьевых. В лучшем случае там починят забор, поставят охрану и будут пилить деньги, а внутри все останется по-прежнему. В худшем — «отреставрируют» (штукатуркой замажут и обои поверх налепят), и получится очередная типа достопримечательность для семей с детьми, которым нечем заняться на выходных. Подлинный дух этого места будет полностью уничтожен.

Если вы хотели побывать в усадьбе — езжайте сейчас, скоро такой возможности не будет. Говорят, туристов в последнее время стало заметно меньше, ночью есть шанс оказаться там в одиночестве.

UPD. За поддержку национализации в комментариях — бан.

Аня очнулась в сарае, и ее сразу стошнило, она наклонилась к полу и почувствовала, что в запястья за спиной врезаются веревки. За деревянной стеной гудела толпа. В центре комнаты на опилках валялся фонарик. Пална стояла, прислонившись к балке, и задумчиво наблюдала за девушкой.

— Долго же ты от нас бегала, — наконец сказала она. — Я уже подумала, что сбежала, упустили, старалась вида не показывать, а в голове крутилось — все. А ты сама обратно пришла. Стареешь, на мать становишься похожей. Та тоже с возрастом утратила чувство меры, поверила в собственное всемогущество.

Вместо рвоты изо рта вытекала слизь, Аня попыталась сплюнуть ее, вытерла рот о плечо.

— Вам это с рук не сойдет, — сказала она, подавив тошноту. — Нас будут искать родители, друзья, полиция. Мы не одинокая художница с единственной подругой, вы даже не представляете, какой шум поднимут наши близкие. Вас всех ждет тюрьма.

Пална подошла и села на корточки напротив. Аня старалась не смотреть на нож в ее руке, не показывать страха.

— Да ты что, — сказала Пална. — Думаешь? А я думаю, что твой муж тебя бил. Это все знали, ты в синяках вечно ходила, жаловалась, плакала, а как от него уйдешь — ни работы, ни дома, ни денег, квартиру и ту продала ради глэмпинга. А вчера ночью он в машину сел и куда-то помчался, пулей из деревни вылетел, я еще проснулась, подумала — может, случилось что. Прихожу к вам наутро — дверь нараспашку, и дома никого нет. Где он, где ты, что с мальчиком — никто не знает. Сколько таких историй, ужас просто, кто же знал, что так все закончится.

Аня дернулась, веревки впились в руки.

— Вам никто не поверит, — сказала она. — Ни один человек, который нас знал, в это не поверит. Наши родные не успокоятся, они будут искать…

— Ефросинья, ты за нас не переживай, мы и не с таким разбирались. За себя переживай лучше. Слышишь людей на улице? Они считают, что тебя нужно сжечь. Я смогла их убедить, что нужно сначала поговорить, проявить милосердие. Показать Господу, что мы не такие, как ты.

— О каком милосердии вы говорите? Вы отравили Лешу и нашего сына, пытались отравить меня.

— Ты меня в этом не вини, — сказала Пална. — Это ты их сюда притащила. Хорошая идея была, два месяца нас за нос водила. Я как тебя впервые увидела — сразу узнала, но все думала — у Ефросиньи не могло быть сына, это не может быть она, мне всего лишь кажется. Если бы ты не начала трепаться, долго бы еще всех дурила, но держать язык за зубами ты не умеешь, вся в мать. Пошли посмотреть — и оказалось, что и сыночек не твой, и муж тебя только три года знает, появилась из ниоткуда, свалилась ему на голову и уговорила купить землю в Асташово. Не обвиняй меня в смерти мальчика, это ты им прикрылась, его кровь на твоих руках.

— Что вы несете? Какая Ефросинья, о чем вы говорите?

— Не придуривайся, надоело. Слушай внимательно: я даю тебе один час, чтобы снять проклятие. Нам нет дела, как это произойдет: начнется ли наша последняя жизнь или мы сгорим в пламени, рассыплемся в прах, упадем замертво, — нам даже нет дела, что произойдет с тобой. Хочешь жить вечно — живи на здоровье, а с нас проклятие сними.

— Что вы несете?

— Через час мы обольем тебя бензином и подожжем. А когда ты воскреснешь, сожжем еще раз, и это будет продолжаться, пока ты не снимешь проклятие. Тебя хоть раз сжигали заживо, Ефросинья? Меня — да, и страшнее ничего нет.

— Вы больная, вы абсолютно безумны.

Толпа говорила за сараем. Аня услышала, как кто-то скребется в дверь. Осмотрела пол, пытаясь найти нож, топор, хоть что-то, но взгляд наткнулся только на красную линию поверх опилок, будто разлитую кровь. Линия изгибалась и уходила куда-то за спину. Пална проследила за ее взглядом:

— Вокруг сарая еще один ведьмовской круг, даже не думай фокусничать.

Она встала и пошла к двери, навстречу голосам. Они шумели так, что казалось — внутрь сейчас ворвутся люди.

— Стойте! — закричала Аня. — Я все сделаю.

Пална обернулась, в ее глазах что-то мелькнуло — смесь страха и облегчения.

— У меня одно условие, всего одно, и я все сделаю. Вы отвезете Лешу и Льва в больницу. Они ни при чем, вы сами говорили. Отвезите их, докажите мне, что сделали это, что они в безопасности, не знаю, покажите фотографию, и я сниму проклятие.

Она не могла прочесть выражение в глазах Палны. На мгновение ей показалось, что та согласится, она почти в это поверила.

— Что, и правда привязалась к ним? — с усмешкой сказала Пална. — Все еще привязываешься к смертным. Не ожидала от тебя. Мы не торгуемся, если ты не поняла. Ты с нами не торговалась, и мы с тобой не будем. Я все сказала, у тебя один час.

Пална вышла из сарая навстречу толпе и захлопнула дверь. Снаружи все замолчали и слушали ее голос. Аня рвалась из веревок, но у нее не получалось ослабить их ни на миллиметр, столб трясло, с потолка сыпалась пыль.

Голоса снаружи стихли. Иногда к двери кто-то подходил, Аня слышала шаги и тяжелое дыхание, но, кто бы там ни был, входить он не собирался. Ей удалось вывернуть кисть, дотянуться до узла на веревке, и она скребла по нему без малейшего результата. Фонарик все еще лежал на опилках. Присмотревшись, она поняла, что находится не в сарае, а в чем-то, скорее напоминающем хлев: в тусклом свете угадывались перекладины загонов, но животных внутри не было.

На другом конце скрипнули доски. Аня подавила мысль, что снаружи к хлеву приносят бревна. Темнота начала шевелиться, но Аня не могла разобрать, действительно ли у дальней стены что-то движется или ей мерещится. Может, мыши — подумала она и стала скрести по узлу снова. От хлама на том конце хлева отделилось отчетливое темное пятно — слишком низкое для человека, слишком крупное для зверя.